«Че там в окошке видать-то?» — «Гляди сама. Я боюся»

«Где мы есть-то? Живые мы, нет?» — «Однако что, неживые». — «Ну и ладно. Вместе — оно и ладно. Че ишо надо-то?» — «Мальчонку бы только отсель выпихнуть. Мальчонке жить надо…» — переговариваются распутинские старухи в финале «Прощания с Матерой». Повесть напечатал «Наш современник» в 1976-м, и она стала событием для читающего Советского Союза. И вот через полвека — те же разговоры, тот же «мглистый и сырой, как под водой, непроглядный свет, в котором что-то вяло и бесформенно шевелилось — будто проплывало мимо».

Снова не только Дарья, но и сын ее Павел не могут понять, на каком они свете, «и солнце видят, и радуются, злятся в полную моченьку, но все как бы после своей смерти или, напротив, во второй раз, все с натугой»; «вообще нередко приходится вспоминать, что он живет, и подталкивать себя к жизни: после войны за долгие годы он так и не пришел в себя, и мало кто из воевавших, казалось ему, пришел».

Матеру сожгли и затопили, Ангару со всей ее жизнью обратили в электричество. Стремительное течение — в ток, далее — в алюминиевые чушки. В доход СССР, потом — братьев Черных, потом — Дерипаски и ельцинской семьи. Теперь — еще и королей майнинга. Майной здесь называли всегда прорубь, но речь не о продаже кубов льда, а о добыче криптовалюты, на Ангаре — крупнейшие объемы.

Речной ток пустили в электролиз не только алюминия, но и урана. И в его обогащение. Ракеты Судного дня — тоже превращенные формы Ангары.

Никакого открытого финала, как иногда говорят в школах (а повесть проходят в 11-м классе — во всяком случае, во многих сибирских регионах), в «Прощании», конечно, нет, все там ясно. Цензура заставила Распутина добавить в конце надежды, и последний абзац звучал так: «Богодул протопал к двери и распахнул ее. В раскрытую дверь, как из разверстой пустоты, понесло туман и послышался недалекий тоскливый вой — то был прощальный голос Хозяина. Тут же его точно смыло, и сильнее запестрило в окне, сильнее засвистел ветер, и откуда-то, будто споднизу, донесся слабый, едва угадывающийся шум мотора». Но как только Распутин смог, вычеркнул последнее предложение, оно ни к чему.

И уже давно повесть прощается с читателем воем языческого Хозяина острова. (Хотя некоторые до сих пор печатают — и на бумаге, и в Сети — по советскому цензурному варианту, без учета последней авторской правки.)

В стране за полвека много чего было. Но сейчас у нее временами будто то же «свихнутое и чужедальнее, как у лунатика, состояние», и по ней будто разлился именно тот «дальний, издонный холодный свет», что падал рябью на стены и лица завороженных им старух в колчаковском бараке — последнем, что оставалось от Матеры.

Солдатов

Раньше был материк Ангарида, омываемый теплым океаном Тетис, а теперь тут, в частности, поселок Стрелка и параллельно последним метрам Ангары — дальше она вливается в Енисей — идет улица «Б. революции». Так на табличках. Расшифровывай как хочешь. Нет, не большевистской революции. И нет, не той самой (слово запрещено Роскомнадзором). Улица Борцов революции. Сами они лежат под памятником на краю улицы и всей Старой Стрелки: слева — Енисей, справа — Ангара, сверху — небо и облака. Приволье, насколько хватает глаз. На плите: здесь похоронены участники Енисейско-Маклаковского восстания, убитые в 1919-м колчаковцами. Последние исследования показали, что движущую силу того мятежа составили уклонисты от мобилизации и дезертиры. СОЧи, по-нынешнему (самовольно оставившие часть, пятисотые). Роту из них собрали, первой и восстала.

Рядом, на той же «Б. революции», — часовня Иконы Божией Матери «Споручница грешных» для сугубого моления за воинов Земли Русской. Часовня скромная, величиной и видом — с колодезный сруб, но сверху — купол с крестом.

И на той же последней ангарской улице жил Николай Васильевич Солдатов. Для своих — дед Кольча. На момент, когда мы с ним отправляемся в наше последнее совместное путешествие, ему семьдесят восемь.

По ледовой переправе — на левый енисейский берег. И гоним так, как течет река, и вдоль нее, забираем на север. Нам к Енисейску и дальше. Солдатов вещает космически ровно, с абсолютным равнодушием, как будто и не он, а что-то сверху, в радиоэфире, если б только здесь в эфире что-то было, кроме шипения и треска.

«Вот там, в синеющей пустоте, стояла заготконтора, — бубнит Солдатов. — А за этой пустошью (она завалена спиленным лесом) была сплавная. Вот в этом затоне отстаивалась целая флотилия. Здесь раньше емкостей под топливо не хватало, а потом их разрезали на лом. Вот эти халупы брошены. (Я и сам вижу; поверх пустых домишек, заметенных снегом, наклеена повсеместная реклама контрактной военной службы и обналичивания материнского капитала.) А раньше, говорит Солдатов, бегали реальные ребятишки, вот там у них была школа, а тут — детсад. А там, по другую сторону, была пашня».

Потом долго молчит — возможно, в этом месте и раньше была пустота, всегда была. Но кажется, что Солдатов понемногу уже расстается со своей телесностью — как эта земля, невидимая под снегом, как весь этот призрачный пейзаж, Солдатов сливается с ним.

Снова появляются заборы, за ними начинаются штабеля гниющего отборного сосняка; чуть подальше его сжигают — въезжаем в дымы. За стеклом ничего вообще не видно. Вспоминаю туман стеной из финала «Прощания с Матерой», топящий любой звук и свет. Солдатов меж тем оживает и рассказывает, что туда, в Сергеево, куда мы едем (глухая деревня, 40 душ, в основном старообрядцы) прежде летал Ан-2. Четырежды в день. Да и в Маковское летал (там сейчас живет столько же; может, чуть больше).

«Какие там пасеки были! — вступает голос еще одного нашего спутника, Старкова. — Белый-белый мед, от донника, наверное. Меня, — продолжает Старков, — там пчела укусила. Палец раздуло. Мы флягу целую с братом-покойничком привозили. Кукурузник туда летал. С матерью мы летали, родня ее там жила. Жарко было, потом гроза. Старик-старовер там жил». (В тот момент, как позже выясню, уже не жил).

«Сейчас там тоже, почитай, ничего нет, — это снова вступает Солдатов. — Магазина нет, почты нет, аптеки нет. Брошенные дома. Но есть старец Севастьян». (Из никониан, монах енисейского Свято-Преображенского монастыря, но он тоже уже умер — на 101-м году жизни, 25.11.2025, занимался отчитками, экзорцизмом — и к нему не зарастала народная тропа, хоть это и почти 100 верст по лесовозным дорогам; что будет далее с Маковским, непонятно).

И к Маковскому, и к Сергееву подошли совсем близко лесорубы со своими комбайнами, скоро там и деревьев не будет. Ну раз почти ничего нет — нужны им деревья, спасут они от чего, скрасят жизнь?

Выезжаем из дыма, и вскоре как компенсация предшествующим пустотам — обновленный военный городок. В нем — жизнь.

Памятник точно и ему, и всем уркаганам, здесь побывавшим. Вероятно, из-за богатого жиганского кепаря не по размеру. Рука — в кармане, и нет сомнений, что она там сжимает. На губах — шелуха от семени подсолнуха, и под скульптурой наплевано. Наверное, птахи.

И снова — заброшки, недострои, жалобный, как русская народная песнь, как коллективное бессознательное, бескрайний пейзаж, подледный и заваленный снегами. Раздавленная то ли собака, то ли лиса на дороге. И кресты: это покойники расставили руки — обнять вас и уже не отпускать. Асфальт кончается, дальше — долгий-долгий зимник среди в основном осин. Солдатов перечисляет деревни, стоявшие здесь, по берегам, — не осталось ничего.

Было и сплыло. И уже в одном бесконечном перечислении отсутствующих производств и промыслов, имен и названий — законченный сюжет. Всё, как в «Книге Судного дня», первом реестре всех и всего, что было в Англии (к югу от реки Тис) на 1086 год. Полная опись имущества, инвентаризация и статистика, первые большие данные, первая база, первое собрание и структурирование огромного объема информации. Сколько плугов и мельниц, рабов и свободных, рыбных промыслов, шкур, пахотных земель, сколько добавлено или отнято, сколько стоило раньше и сколько сейчас (в 1086-м), сколько и что было и есть у каждого налогоплательщика. Все это записывалось в трех экземплярах (был бы профком, писцы писали бы в четырех). Блестяще сформулированные и организованные Вильгельмом Завоевателем ТЗ (техзадание), опросник, фактчекинг, приведение в единый формат. Для чего? Переоценить активы, усилить налоговый контроль, максимизировать доходы от новых владений, закрепить свою власть. Наверное. Но помимо прямолинейных понятных задач, наверняка было что-то еще, иначе можно было бы назвать и менее пафосно.

У нас с Солдатовым здесь тоже река Тис и тоже речь сугубо о том, что южнее ее. На Тисе мы рыбачили летом, сейчас уедем дальше за нее, но там уже Солдатов будет молчать — наверное, укачает, заснет.

Только 940 лет назад записывали всё, что было. И Судного дня только ждали. А Солдатов перечислял то, что было, а теперь нет. Можно подумать, Судный день уже состоялся, и жизнь, что мы устроили друг другу, уже прошла.

Солдатов систематизировал и описывал то, что у нынешних англичан называется empty — пустоту не саму по себе, а отсутствие наполненности. Здесь прежде что-то было и, возможно, что-то будет потом. Пустота как палимпсест. Лакуна, ниша, освобожденная для чего-то. Для чего/кого? Что именно нарисуют поверх?

Нет, вон же — три дома в поле. Правда, не подойти, не объехать — снега сколько. Вон редкие люди. Они здесь как бы с инвентарными номерами — не для удобства описи, а просто им больше нигде не прижиться. Неолитическое крестьянство, лишенное своей социальной роли.

Пройдет еще немного времени, и Солдатов, каталогизатор устья Ангары и среднего течения Енисея, растворится в этой белесой пустоте.

Сапронов

Один из систематизаторов с другой стороны Ангары, с ее истока, — иркутянин Геннадий Сапронов. Вообще-то он поначалу инвентаризировал современных классиков: таскал железные двери из Китая, а на выручку издавал Юрия Казакова, Василя Быкова, Виктора Астафьева, Валентина Распутина, Виктора Некрасова. Со временем и книги стал печатать в Китае: в этот бизнес, в отличие от прочих, более материалистичных, в 90-е пришли не бандиты, а жулики, отвечать за слова так и не научились, Сапронова слишком часто и много обманывали. И в Иркутске он ваял волшебные макеты, отпечатки уходившей натуры (со своей маленькой командой делая больше, чем все эти оставшиеся от СССР издательства всех сибирских городов), и вез в китайские типографии. Возвращался с книгами. И просвещал заснеженные просторы. Как положено интеллигенту в провинции.

Жизнь меж тем обтекала его с его книгами, жизнь давно куда-то утекла. И в свои 57 лет, в 2009 году, он решил в нее вмешаться: сделать такую книгу, чтобы она сработала с реальностью напрямую. Тогда на Ангаре начали достраивать четвертую плотину — Богучанскую ГЭС, при ней — алюминиевый завод. Позиционировали как главный инвестиционный проект России, «поворотную точку в развитии русского капитализма» (Чубайс).

Раз поворотная точка пройдена, то хотя бы остановиться, оглянуться, пока пройденное за поворотом не скрылось. Вот что замыслил Сапронов. Снял корабль и собрал экспедицию. Номер один в ней — Валентин Распутин. От него и плясали: он прощался со своей рекой, это все понимали, его снимала группа режиссера Сергея Мирошниченко, фильм «Река жизни». Еще Сапронов позвал критика Валентина Курбатова. Позже, в Братске, к ним присоединились историки Николай Дроздов и Владимир Макулов. Дроздов, профессор и долгие годы ректор Красноярского педуниверситета имени Виктора Астафьева, — ангарец «по убеждению» (скольких археологов он вырастил и воспитал на этих берегах!), Макулов — ангарец и по рождению. Они тогда вели охранно-спасательные раскопки, пытались хоть что-то извлечь из назначенного к затоплению.

А теперь шли на корабле, и Сапронов фиксировал всю проплывавшую мимо жизнь, составлял опись осколков местной культуры. Деревни здесь, на красноярском участке Ангары, еще не жгли и не топили, в них готовились к «праздникам прощания», как тут назвали эти тризны с фейерверками. Тогда еще у Сапронова были иллюзии, что, может, не по максимуму затопят, остановят воду на более скромных отметках…

Как же!.. И уничтожат — царь огонь да царица вода — не только деревни, острова, пашни. Нечто большее.

Изначально лишь реки соединяли Сибирь (и Россию) в одно целое. Потом появились какие-никакие дороги, а реки перегородили. Более того. Столь усердно и варварски изнахрачен тот водный путь, что считался альтернативой кандальному тракту (в Москве его называли Сибирским, в Сибири — исключительно Московским)… В сознании многих поколений Ангара только и была единственной дорогой для вольных переселенцев и путников.

В реальности всё немного не так, в разные времена было по-разному, но показательны и сам факт рождения мифа, и тот факт, что уничтожили именно эту реку. И всю местную, старожильческую, изолированно русскую, еще допетровскую культуру. «Поморы и северные русские принесли сюда и сохранили через века нетронутым русский язык и песни времен Ивана Грозного, их пели до самого последнего времени — километры записей сделали студенты филфака. Московский тракт и железная дорога прошли мимо, водный путь из Енисейска на Байкал утратил значение. Местные замкнулись. Уникальное явление, лакуна, которая не заполнялась», — это Дроздов. Мы сидели в его ректорском кабинете тогда, в августе 2012-го, в последний раз — его попросили на выход как раз к запуску первых гидроагрегатов Богучанки (командовал пуском Владимир Путин).

А после той экспедиции — с Распутиным и Сапроновым в июле 2009-го — они заехали в Красноярск и Овсянку, поклонились могиле Астафьева, Дроздов в университете обрядил Распутина в профессорскую мантию, и тот сказал: «…Нас хоронить рано. Может, Богучанскую ГЭС уже не остановишь, но остальные мы не дадим. Тут уж край последний».

Тогда в планах на Ангару в ее низовьях стояли после Богучанки еще три ГЭС.

И Сапронов был полон планов. Через неделю мы договорились встретиться на Байкале и идти на Ушканьи острова. Хотя я и знал, как им всем, особенно этим двоим, невероятно тяжело далось то речное путешествие, Сапронов так просто ревел от увиденного. И он «отвел», как тут говорят, похороны Ангары. Мне кажется, он это понимал.

Геннадий тогда вернулся в Иркутск и сразу умер — сердце.

Почему-то спустя восемь (!) лет, осенью 2017-го (деревни к тому времени уже затопят, Богучанскую ГЭС запустят, умрет и Распутин), правительственная «Российская газета» вдруг напишет об ангарской трагедии и о той поездке. Как Распутина не пустили посмотреть на плотину Богучанки, после чего он позвонил Путину. И тот предложил ему встретиться на Байкале и обо всем подробно поговорить с глазу на глаз. Действительно через три недели, 2 августа, встреча состоялась. И вот спустя годы «РГ» напишет, что та экспедиция, устроенная Сапроновым, тот звонок Распутина, та встреча предотвратили строительство новых ГЭС на Ангаре.

Если бы. Все эти и последующие годы проекты новых гидростанций на Ангаре и на Енисее (ниже ее впадения) рассматривались En+ (Богучанскую ГЭС с алюминиевым заводом En+ запускал на паритетных началах с «РусГидро») как перспективные, значились в ее проспекте, поданном на Лондонскую биржу, и, в частности, в эти годы именно на деньги En+ происходило обновление данных для проекта Нижнебогучанской ГЭС, для оценки его воздействия на окружающую среду (ОВОС).

А год назад Путин предложил подумать о совместном с США строительстве ГЭС и производстве алюминия: «Например, в Красноярском крае еще в советское время были планы строительства новой гидроэлектростанции и создания дополнительных производств по производству алюминия. <…> Это, правда, капиталоемкие, инвестиционно емкие проекты». Источники «Новой» из региональной науки и власти подтверждают, что за этим выступлением Путина стоит актуализация проекта воздвижения именно Нижнебогучанской ГЭС.

…Вот думаю, будь Сапронов жив, он бы не прошел мимо: в этом году — полвека не только «Матере», но и еще двум значительным позднесоветским повестям — «Царь-рыбе» Астафьева, вышедшей тоже в «Нашем современнике» (и тоже при тяжелейшей цензурной правке, внушительных изъятиях), и «Дому на набережной» Юрия Трифонова, опубликованному в «Дружбе народов» (без единого замечания от цензуры). Разные они, конечно. Как и авторы. Их записывали по противоположным лагерям, по «городской прозе» и «деревенщикам», по извечным «западникам» и «славянофилам», но неслучайно же это схождение, и сейчас-то мы вполне уже можем рассматривать их в едином потоке.

Никто ныне такое не издаст, под одной обложкой — столь яркие свидетельства, с чем СССР подходил к своей гибели, чем стал советский человек, да и вообще человек, как вызревал сегодняшний кризис человечества. При перечитывании трех этих повестей подряд рождается особый эффект. Больше суммы слагаемых.

Редакция Елены Шубиной при поддержке той самой компании En+ выпустила не так давно подарочный сборник рассказов 15 современных прозаиков «Чудо как предчувствие» — яркий такой знак по отношению ко всей Ангаро-Енисейской Сибири, всем ее катастрофам и бедам. Что такого, скажете. Даже на деньги наркобаронов строились сиротские приюты. И церкви — на деньги убийц. Что уж En+ сравнивать… Да, конечно, норм.

Или вот смешное. Режиссер и продюсер Вероника Чибис прилетела в Иркутск снимать кино о все тех же энергетиках и выдала: чтобы сибиряки начали ценить их работу, им нужно на время отключить свет и тепло. «Здесь ощущение, что зажралось население. Это такая инфантильная позиция, что все вокруг даром и должно работать на меня. <…> И конечно, очень удобно все свалить на энергетиков. Поэтому, мне кажется, три дня без света, без тепла, четыре стадии принятия: гнев, отрицание — вот это вот все проходит, и наступает момент осознанности. И тогда ты начинаешь ценить: ух ты, это не просто так. Потому что люди, которые там работают, они ничего не должны». Еще раз: это она говорит на Ангаре. «Утопленному» глубинному народу.

Щербаков

«…Я куды-то летала, меня тут не было. Ниче не помню». — «Куды летала — там люди есть, нет?» — «Не видала. Я летала по темени, я на свет не выглядывала». — «А ты кто такая будешь-то? С этого-то боку кто у меня?» — «Я-то? Я Настасья». — «Это которая с Матеры?» — «Она. А ты Дарья?» — «Дарья». — «Это рядом-то со мной жила?» — «Ну». — «Я ить тебя, девка, признала». — «Дак я тебя поперед признала».

Для Братской ГЭС топить деревни начали в 1961-м. В 2011-м, через полвека, такие же переселенцы из зоны затопления — только Богучанской ГЭС и только уже на моей диктофонной записи 2011 года. Уже точно не скажу, чей именно голос процитирую, но это те же «распутинские старухи». Поддакивают друг другу, продолжают друг за другом — о том, что их называют утопленниками, и они себя так и ощущают, зависшими где-то, а еще страдают они от того, что ничего не смогли передать детям и внукам, а ведь было, было что передавать, и никто ничего не перенял, но — «Всё, что мы в жизни делали, зависло в воздухе».

А вот 2024-й, село Рудяное (на полпути из Красноярска в Приангарье), Екатерина Ондар, мать убитого на СВО Павла Жевнеровича (призвали на срочную, подписал контракт немедленно, лишь успев принять присягу) — тогда, всю долгую зиму, она не будет знать ничего о сыне. И вот — о том, что ей отвечают в военкомате: «Кто вам вообще сказал, что он на СВО? У нас нет в списках». В воздухе где-то ребенок завис у меня, в воздухе. По их мнению, он завис где-то в воздухе!»

Мне снится, говорит Катя, что он ползет где-то по снегу. По лесу. («…снега полого и бескрайно лежат, средь них избушка одиноким челном плывет, ни берега вокруг, ни пристанища — пустота кругом! Ступи с палубы этого челна, обвалишься и вечно будешь лететь, лететь…» Это уже из астафьевской «Царь-рыбы».) Закрытый гроб в Рудяное привезут через четыре месяца. Накроют флагом, произнесут речи, юнармейцы свернут флаг, отдадут военкому, тот — матери. «На вечное хранение». Дадут залп над могилой. В нее будут бросать монеты, очень много монет, но мать так до конца и не поверит, что с Пашей это окончательно.

И вот детский вопрос меня занимает. Где это «зависло в воздухе»? Где именно это зависает, где этот туман находится? С таким бы вопросом к психиатрам, но выбираю щадящий путь — к психологу Николаю Щербакову.

Прежде — какая-никакая статистика, опись: Щербаков всю жизнь занимается с сиротами, детдомовцами, всегда на связи с ними, пусть те давно повзрослели. Сколько их сейчас в тумане, в промежуточном состоянии, когда о том, жив ли человек, ты можешь судить лишь по тому, удваивается ли в телеграме галка у твоих к нему вопросов… Впрочем, и тут возможны варианты. Живы, но не появляются в Сети. Мертвы, но кто-то смотрит за них. Живы, но будто и мертвы. В общем, статус в соцсетях и мессенджерах — не самое точное свидетельство, на каком свете человек.

Итак, подсчеты только одного специалиста, имеющего дело с «группой риска». За исключением двух, это все детдомовцы.

— Женя Магницкий скоропалительно ушел на СВО из зоны (на притоке Ангары валили лес), хотя не хотел — работал, учился мирным рабочим специальностям, он так и числится пропавшим без вести. То же — капитан Семирацкий. Пропали без вести Рома и Виталий (были героями публикации «Восьмерики», в ней их имена изменены, поскольку на СВО они тогда не собирались). С. вернулся с тяжелым ранением, но исчез. Пристраивал его лечиться в Красноярске — он выходил на связь, но снова пропадал. Через несколько месяцев нашелся в новосибирской больнице. Потом — снова безвестность. Появился вчера в телеграме. К., тоже с тяжелым ранением, лечится, на сообщения не отвечает, но я все про него знаю. Погиб Саша Елисеев, ушел на СВО из колонии. Погиб Рома Савенко, Савена. Он был на условном наказании и сам подписал контракт, таких еще несколько (и в нескольких райцентрах Красноярского края). Их и уговаривают — рычаги давления есть, — но и сами тоже вызываются. Вадим (имя изменено) прошел госпиталь, снова отправили за ленту, но пока командиры его берегут, ходит в наряды. Братья-цыгане П.: один погиб, один жив, тоже за лентой, заходит в соцсети, иногда фотки выкладывает. В., омоновец, динозавров любил рисовать в детсаду, — ну, омоновцев берегли, на вес золота они, только тренировались, стояли в прифронтовой зоне больше года, контракт не стал подписывать, уволился, имел право. Д. П. — везучий, почти два года там продержался, потом — серьезное ранение, какое-то время с аппаратом Илизарова, проходит реабилитацию где-то в центральной России, надеется, что комиссуют. От В.Д. пришло письмо из СИЗО-1 за день-два до отправки — в декабре его повязали по «народной», перед этим успел получить жилье, но затянуло его в наркоту еще раньше. В январе ему исполнилось двадцать два. Писал, что заключил контракт и убывает. Но, как сообщил только что его брат, остается он в СИЗО — из-за врожденного ВИЧ не взяли. Брат так и сказал: «Его болезнь спасает».

Наши сибирские сопки иногда выглядят вывернутыми наизнанку братскими могилами. На склонах снег после ураганных ветров и оттепелей слежался неровно, кочками, еще и сорная трава обнажилась — точно макушки бредущих солдат видны: желто-бурые, русые, рыжие, седые. Засохшие, вымерзшие марь, мятлик. Особенно пучки овсяниц похожи на человечьи затылки. Бесчисленное (нельзя считать) воинство.

Этот список мертвых, у грани, неизвестно где (в тумане) — далеко не полный: смерти детдомовцев в «мирной» жизни, тыловой, опускаем. Вижу, как Щербаков с ними со всеми возится, и думаю, что для него это — как у хирургов — его персональное кладбище.

Уже она, обретая исключительно ветхозаветные черты, выходит на первый план. Из могил идет свечение. А про жизнь нам регулярно теперь рассказывают, что она переоценена.

Щербаков: «Сплошной некропсихоз вокруг». Именно со смертью связывают, как ни парадоксально, подъем, реанимацию духа и лучших человеческих качеств. Парты героев, дискуссии о русском космизме, о нашей «самобытной цивилизации», об идеях Николая Федорова, включая центральную — всеобщего воскрешения отцов (всех предков), — с участием, например, замгендиректора госкорпорации «Роскосмос». И, например, «ведущего российского специалиста по прогностике», «директора Центра управления знаниями Международного НИИ проблем управления».

Но мертвые все же не оживают. Зомби — это в кино. Хотя, конечно, для полной победы они пришлись бы кстати — их много. А вот живые теперь (их мало) — как мертвые. Сравняться с ними — и есть, видимо, новый русский космизм. Комизм. Потому что называется этот новый идеал иначе, и он давно описан. Это бобок. Жизнь по инерции, на минималках, тлея. Точно от нехватки кислорода — выдуло его из страны весь, выгорел.

И речь не про одну неизбежную апатию и депрессию в связи с четырехлетней СВО. ИИ — чем не власть мертвого над живым? И эйрподс в ухе, подсказывающий, куда идти, что делать, что видеть и что обо всем происходящем думать.

Кому расскажи, что когда-то мерой всех вещей называли человека. И его же — всякого, любого — называли не средством, но целью. Причем целью отнюдь не военной.

Привалихин

А потом оказался в музее. Если бы меня интересовало, куда переместилась хоть часть материального из нынешней ангарской пустоты, было бы логично сразу идти по музеям, но нет, меня занимал лишь тот туман, в тебя ли он вливается, ты ли в нем растворяешься, и в музей мы с Щербаковым попали, в общем, случайно. За компанию.

Что там с парадного хода — знал, детей и иностранцев водил. Над левой лестницей — громадная икона «Страшный суд»: на весах решается участь каждого восставшего из праха, из преисподней (правого нижнего угла иконы) смотрит перевернутый потусторонний равнодушный глаз. И эта стокилограммовая доска парит над портретами губернаторов, отчетами о покорении рек и тайги, над всем миром: чучелами оленей, медведей и куропаток, костями мамонтов, чумами, пушками и пищалями, куклами крестьян, манекенами шаманов и охотников, фуфайками и камзолами. Вернувшийся Христос заметен, но большую часть доски пронизывает могильный червь. Князь небесный и хтонический змей неразлучны. Дыхание, прикосновения неотступно преследующего ада зафиксированы самой историей и этой иконы, где воскресают мертвецы, и соседних, поменьше — все они попали в музейные коллекции в 1911-м и 1912-м, накануне больших потрясений: из них сделали бы двери нужников, на этих досках рубили бы мясо. А если убереглись бы в те годы, червь достал бы их позже — частью они с Ангары, из сожженных и затопленных селений.

Посетители, спешащие к огнегривому льву и синему волу, запинаются на лестнице точнехонько под доской с главным сюжетом, еще не видя ее.

Этот «Страшный суд» из Канска — ворот в Приангарье. И в музее есть еще один «Страшный суд» — из церкви Кирика и Улиты большого ангарского села Панова.

«Праздник прощания» с Пановым прошел в августе 2009-го, вскоре после того, как в этом селе побывала экспедиция Сапронова. Потом Паново жгли огнем, топили водами, окончательно затопили в 2013-м. Людей переселили. А их «Страшный суд» незадолго до всех этих событий на родине уехал в Москву, на реставрацию в Центр Грабаря. Икону, писаную как картину — на холсте, передали музею еще за 100 лет (в 1911-м) до окончательной гибели села. Вот музей ее и снарядил в Москву. И когда ее наконец поместили на реставрационный стол, в центре Грабаря случился грандиозный пожар. В июле 2010-го. 

Адское пламя на иконе не взял ни огонь, ни вода этого мира. Икона вернулась в Красноярск в 2016-м, а Панова больше нет.

В центре обоих икон — раскрытые книги, где записано всё о каждом.

Но на сей раз мы заходим не под иконами, со служебного хода — понедельник, для посетителей музей закрыт.

Встречает нас историк Василий Иванович Привалихин. Потомственный ангарец, 73 года. Каждое лето с коллегами-учеными, со студентами и школьниками приезжал на археологические раскопки на родину и в 1990-е открыл в Северном Приангарье новую археологическую культуру — цэпаньскую — раннего железного века. Я помнил, как Дроздов о нем рассказывал, о его подвижничестве: когда заканчивались деньги краевого музея, Привалихин копал на свои.

В музее, помимо прочего, Привалихин — хранитель фонда оружия. Чего в нем только нет! Ружье одного из великих князей, в Гражданскую войну всплывшее в Красноярске. Индейский томагавк XVIII века, он же трубка для курения. Ну это понятно: его подарили губернатору Лебедю. Он готовился въехать в Кремль и очаровывал западную аудиторию, та была впечатлена. Подарки генерал сдавал в музей. Как и Виктор Астафьев, здесь и его ружье. В оружейной комнате, за решетками, куда посетителей не водят, — непреходящие ценности натурального хозяйства вроде пулемета «максим» или изготовленной из сельхозорудий — конверсия наоборот — пушки тасеевских крестьян-партизан (Тасеевский район примыкает к Нижнему Приангарью, и к тасеевцам в свою очередь примкнули ушедшие в тайгу приятели тех самых «Б. революции», что в бою не уцелели и лежат в могиле на Старой Стрелке). Ядра из шаровой мельницы, картечь, обрезки труб летели, все сметая, на 50 метров.

Это останавливало колчаковцев, но не прогресс — покорители Ангары пришли сюда с 50-х годов прошлого века, покорили уже не раз, до сих пор продолжают. Привалихин, рассказывая, как техника спихивала в воду даже охраняемые стоянки древних людей, прячет эмоции. И про то, как родина уходила под воду, говорит вскользь.

В какой-то момент в полутьме ждем, когда охрана включит свет. Ощущаю себя персонажем «Ночи в музее»: вот рядом дракон зевает. А потом выдыхает огонь. Ничего не поджигая, так просто. Ну, звуки такие. Может, причудливое эхо ремонтных работ. Говорят, здесь самое большое собрание шаманских бубнов и костюмов. Сюда едут очень издалека странные люди — постоять рядом с этими бубнами. А другие люди, попав в музей, в этот зал не заходят. На этот раз со мной диктофон. Потом буду переслушивать: в шаманском зале появится пищание. И птичьи будто голоса.

«Обратите внимание, — говорит Привалихин, — эти бронзовые бляхи клали на веки покойникам, мы их нашли вместе с обожженными костями черепа. И у нас на Ангаре перед тем, как крышкой гроба накрыть, на глаза клали пятаки, а при погребении бросали в могилу монеты».

Ну не только же на Ангаре, много где. Побаивались, что встанут покойники. Да и сейчас еще монеты бросают.

Читал сочинение одного из тех школьников и студентов, что прошли летний лагерь юных археологов, как они с Привалихиным расчищали могилу вождя тунгусского племени: череп погребенного был укрыт берестой и оказался проломленным массивным камнем, а все предметы, положенные ему в могильник, были сломаны, кинжал — без рукояти и с пятью зазубринами. И уважая, и боясь умершего, сородичи делали «контрольку» булыжником. И приводили в негодность оружие, чтобы покойник не мог им воспользоваться.

А потом мы заходим в пространства сибирского неолитического искусства, и я столбенею. И прилипаю к фантастическим каменным рыбам. Нет, вообще я в курсе, что рыбы сами по себе едят к долгой зиме камни — чтобы расходовать меньше сил, чтобы устоять в избранной яме, которая не перемерзнет (вот и народ помалкивает и ест камни — чтобы остаться на своем месте, в затишке, не показаться никому, особенно власти, чтобы его не ворочало из стороны в сторону, для собственного веса и инерции). Но тут дело было не том, что рыбы целиком из камня, а в том, какого они вида.

Рыбы бывают матрешками: когда из одной достаешь другую, только проглоченную, два хвоста бывает — когда один хищник, побольше, другого заглатывает. А тут — две головы, направленные в противоположные стороны, ни одного хвоста. Нигде такого древний художник подсмотреть не мог, это абстракция, это из его головы. И это — с Ангары. В мире нигде больше не нашли янусовидных каменных рыб, они все из Восточной Сибири.

Теперь понятно (лично мне), что культ бога Януса, демиурга, пришел в ранний Рим из Атлантиды, правда, другой — Атлантиды во глубине Азии. И она затонет через три тысячи лет. (Родное распутинское село, кстати, называлось Аталанка.)

«О, это уникальная вещь, — говорит Привалихин. — Каменных рыб в природе существует штук сто пятьдесят, а янусовидные — единичные. Все отсюда, мне самому посчастливилось найти несколько. Об их функции по сей день спорят до хрипоты и ломают копья. Одни доказывают их промысловое значение: это рыбки-приманки для подледного лова, в прорубь пускают, со льда колют острогой. Но это ерунда, сказки. На Ангаре скорость течения — семь километров в час, с учетом площади такой приманки и, следовательно, парусности ее тут же отнесло бы в сторону от проруби, человек бы не видел ничего. <…> Да, такие рыбки найдены на Ангаре в основном. В низовьях Ангары не меньше, чем в Прибайкалье. С Чадобца много (правый приток Ангары, впадает в нее ниже плотины Богучанской ГЭС). В Эрмитаже они, в Историческом музее, за границей где-то… Техника пикетажа (точечно-ударная), потом долгая, нудная шлифовка. Я нашел их вместе с каменными инструментами. Думаю, их янусовидность связана с промысловой магией: увеличить косяки рыб, способствовать более продуктивному лову».

Позже уточню: Привалихин открыл на ангарском острове Сергушкине разновременные стоянки и могильники, именно там он с коллегами нашел шесть двухглавых рыб: нигде, ни на какой территории, ничего подобного. Острова больше нет, затоплен.

Интересно, почему Привалихин не напишет — ну, конечно, не о том, что Ангара старше Рима, — но этих каменных рыб сделали по меньшей мере за тысячу, а то и за две тысячи лет (серовская культура позднего неолита) до того, как римляне начали строить первый храм Януса. И ведь его коллеги, например, из Новосибирска на материале давних раскопок в Прииртышье и случайных последних находок там же (каменный жезл, наконечники копий — все с янусовидными ликами) говорят уже о том, что образ Януса мог прийти в Рим из Сибири. Эти статьи я найду потом, а почему Привалихин не пишет, пойму еще тогда, в музее. Ладно не пишет, он и говорит-то о назначении рыб неохотно, из его пояснений видно одно — категорическое несогласие с утилитарной трактовкой рыб академиком Окладниковым и его последователями.

Действительно, прагматичное применение никак не объясняет нереальный вид рыб, размеры, да много чего… Рыбалка, судя по всем находкам и выводам археологов, и в тот период была лишь хобби, занятием факультативным, быть может, экзистенциальным рывком из повседневности (охоты), взломом сложившейся системы, отдельным миром, отдушиной. Потом, у римлян, Янус — поначалу демиург, и это тоже рывок к новому пониманию космоса и человека в нем. Далее Янус уступает место верховного божества и остается богом начала и конца, всех входов и выходов. Он отвечал и за начало войны, и за ее завершение, его храм открывали с войной, через него проходили солдаты. И — храмовые двери оставались открыты. Замыкали их только после обратного прохода уцелевших и с заключением мира.

У Привалихина отец (1917–2017) был призван в Красную армию в 1939-м, уволен в запас в 1946-м, прошагал всю германскую и всю японскую войну.

Сам Василий Иваныч не воевал — было такое время, пара поколений проскочила.

А сын, ему 42 года, — на СВО. Тяжело ранен, прооперирован.

И Янус — в неярком, переменчивом свете, в дымке — стоит с ключами. Он отворяет и затворяет эпохи и войны, и он не сторож, но царь.

Мне кажется, я понимаю, что Василий Иваныч может думать про свои находки. И он правильно делает, что не рассказывает.

Развивающих тезисов не будет. О таком не говорят и тем более не пишут.

…Меня отрывают от рыб, и мы вступаем в шаманские пространства музея. «Вот крылатый бог, предок эвенкийских шаманов, кто научил их искусству камлания, — представляет экспонаты один из последних каталогизаторов Ангары Привалихин. — А это изображение глухаря, вырезанное из лиственницы, с эвенкийского мольбища на скале у поселка Болтурино. На этой скале, помню, мне лет семь, только в школу собирался, мы костер жгли… Затопили Болтурино. А скала та торчит. Проезжали как-то с братом — рыбачили. Там теперь такие протяженные заливы образовались — в местах, где речки, ручьи впадали. Но люди боятся заходить в них. Оторопь берет, не узнаешь ничего. И лес затоплен, гниет теперь под водой».

А что сейчас в мире твердо узнаваемо? И какой это мир вокруг нас? Впечатление, что мы уже на «фатере» Богодула, в том колчаковском бараке, рубленном чужими руками, он «и всегда-то был сбоку припека, с ним не захотели возиться даже пожогщики», ближе к финалу его все чаще называют курятником, и уже неизвестно, на каком мы свете.

Ну или кто-то из нас на заблудившемся в тумане катере.

Но автор последнее предложение — про катер — потом вычеркнет.