Михаил Афанасьев сидит с апреля 2022 года за корреспонденцию о том, как и почему 11 бойцов хакасского ОМОНа отказались от участия в СВО. Признан виновным в распространении фейков о Вооруженных силах; 5,5 лет колонии. Ниже — отрывки из двух его последних писем. Отмечу, что в них нет вымаранных строк, письма цензурой одобрены к выходу на волю.

«…Главное событие — это, конечно, возвращение Данила из армии (старший сын Михаила, отслужив год по призыву, этим летом вернулся; всего у Михаила пятеро детей, жену с двумя младшими вынудили уехать за границу. — А. Т.). Ему купили билет на рейс Аэрофлота из Санкт-Петербурга. Самолеты идут на посадку как раз над колонией, а время прибытия столичных рейсов я знаю еще со времен до проклятого февраля, когда часто летал на журналистские да международные мероприятия. Когда «Боинг» с Данилом заходил на полосу, я уже поджидал его, стоя посередине небольшой площадки перед теплицей. Вдруг сын в иллюминатор заметит — надеялся. А если нет, то пусть хотя бы таким образом поприветствую Данила. Позже выяснилось, что Даня меня не заметил, но очень растрогался, что отец его встречал, пусть и столь необычным способом.

А по ту сторону забора, когда борт сел, случилось, казалось бы, эпизодическое, но очень показательное событие, моргнув в своей сути в очередной раз лучом истинных маяков. Приземление самолета на иголках с раннего утра поджидали мать Данила Виктория и моя мама Елена. Когда борт сел, они начали наперебой звонить любимому дитя. Гудок идет, а Данил трубку не поднимает. Женщины стали набирать друг друга, одна другую спросит: «Ответил?» — «Нет». И обе — в рыдания. То ли от досады, то ли от счастья, то ли от того, что в их жизни есть человек, без кого они не мыслят себя в ней. То ли от всего вместе. […] Первой дозвонилась бабушка, а следом — Вика. Обе тут же успокоились и приняли важный вид. Хотя, когда каждая в свое время увидела красавчика в идеально подогнанной форме военной авиации, обе снова расплакались.

Когда рассказали этот эпизод, то в очередной раз я осознал очень важное (в тюрьме не понимаешь, а именно сознаешь). Главный корень жизни — в святом предназначении материнства. В самом дорогом даре Бога роду людскому — в чистой, преданной, жертвенной любви матери. В ее природном, неотъемлемом праве растить плод своей любви. Вспоминаю слова незадолго до смерти Виктора Петровича Астафьева о том, что на закате жизни он мечтает лишь о том, чтобы прислониться головой к плечу мамы.

Тот самый главный корень жизни. […] Наверное, во многом это и есть ответ на вопрос, как долго я бы смог молчать, увидев горе и трагедии тогда, накануне весны 22 года».

***

«…Несколько недель собирался тебе написать, но всё откладывал, потому что было ощущение, что упускаю что-то важное из того, что хочу сказать. На днях был на долгосрочном свидании, приезжал брат Дмитрий и старший сын Данил. Вышел спустя три дня с особенной тяжестью на сердце, чем обычно после встречи с родными. Оказывается, морок коснулся и моей семьи. Данилу на службе приходилось отбивать атаки дронов на их часть. Просто давали автоматы, пулеметы, солдаты рассредотачивались у самолетов и стреляли по подлетающим беспилотникам. Такое вот современное ПВО. У меня не хватило духа спросить, насколько и всегда ли успешной была подобная оборона их воинской части, потому что по выражению лица сына мне показалось, что он что-то недоговаривает. Или рассказывает не всё.

Да и просто, видимо, было страшно соприкоснуться с этой правдой, что весь мрак так реально угрожал моему сыну. Порой с ним вели задушевные беседы о том, как чудесно преобразится его жизнь, стоит ему только заключить контракт. А что ему делать в своей «деревне»? Наших детей так и норовят заставить заплатить своими жизнями и будущим за ошибки взрослых.

Со свидания пришел с постоянно ноющим чувством тревоги в душе. И осознанием, что теперь меня заботит только одно: как уберечь детей от веяний нынешнего восхитительного времени. Самое страшное — невозможность как-то повлиять на эту ситуацию. Накрывающего всё больше людей ужаса. И ощущение безнадежности.

Хуже того, обратилось в преступление. Жизненные ориентиры потеряны, то, что защищает журналист для всех, — растоптано. Остались только с налетом обреченности и растерянности глаза 19-летнего сына, увидевшие и понявшие то, от чего он оберегает даже собственного отца. Наши дети всегда стараются защитить и излечить нас. Даже если мы им создали такое будущее, что и жизнью назвать стыдно.

Последнее время идут письма от подростков от 14 лет. Искренне и чисто они стараются поддержать немолодого журналиста. Облегчить страдания и боль своим небезразличием и любовью к человечеству. А мне стыдно перед ними за такую жизнь и в письмах прошу прощения за то, что не отстояли будущее, где в центре — человек и лучшее в нем. Лучшее в них. Сам же вспоминаю начало своей юности, выпавшее на годы перестройки, когда в абаканских кинотеатрах начали крутить американские фильмы о человечности и мире. Мы ходили на них целыми классами и старались не пропустить ни одного. Первой картиной, сразившей наш юношеский разум, стал фильм «Короткое замыкание». По сюжету, американские военные создали совершенных боевых роботов, способных эффективно воевать и разрушать. Но одно совершеннейшее оружие закоротило, и робот, наоборот, убегает к людям. К детям. Он помогает ребятишкам, играет с ними и готов защищать мирное небо над их головами. А они его прячут и защищают от рыскающих в поисках пропажи военных. Почти 40 лет прошло, а у меня по сей день словно всё было вчера. Сильнейшие переживания за машину, выбравшую остаться человеком. И блестяще переданное нам, детям, заокеанским режиссером чувство беззащитности робота перед брутальными военными с безжизненными лицами. Беззащитности мира и жизни перед сумасшедшими дядями, готовыми убивать и разрушать безо всякого смысла. Тогда мы, мальчишки, глотали слезы, а девчонки, не стесняясь, рыдали. Сегодня, вспоминая те наши чувства и желание защищать мир и жизнь, я задумываюсь: где все те мальчишки и девчонки? Ведь у многих уже должны быть внуки.

Всё это возвращает меня к мысли, что только когда человечество исходит из интересов появившегося на свет ребенка — как его одеть, накормить, обогреть, в том числе любовью, обезопасить его жизнь и гарантировать право на завтрашний день, — только тогда род людской пребывает в нормальном состоянии, а жизнь идет действительно своим чередом. А когда убивать и рушить, то… куда этот путь? Казалось бы, выбор прост.

Поделюсь еще одной любопытной показательной историей. Еще тогда, в 22-м году, когда случилась вся история с хакасским ОМОНом, с информацией о событии и просьбой его осветить, на меня выходило несколько человек. Одним из них был бывший сотрудник пресс-службы МВД по имени В. Он возмущенно написал, что трагедия замалчивается, а ведь она произошла, и один из СОБРа, кого он знает, даже пропал. А его мама в ужасном состоянии. Я ответил, что уже занимаюсь темой и попросил помочь со встречей с матерью пропавшего сотрудника. В. пообещал, я запланировал следующую публикацию. Но не успел.

Видимо, допустил ошибку — не удалил переписку, и ее нашли в соцсетях, когда я уже обживал камеру абаканского СИЗО. К В. приехали с допросом в городскую администрацию, где он работал, но воспользовался правом не свидетельствовать против себя. Вероятно, с ним поговорили, мол, нужен не он, и на дополнительном допросе В. дал показания, что всего лишь пошутил. […]

Тогда я как-то сразу забыл о нем и вообще о том эпизоде. А тут до меня несколько месяцев назад доходит, что В. интересуется: как я вообще в тюрьме? Не надо ли чем помочь? У меня мгновенно подсознание как-то даже с улыбкой выдало ему встречное: а ты как? Вот так оно и происходит: не хочешь, а совесть всё больше давит жизнь. Такой участи для себя боялся. Вроде цел и на свободе, а нарастающий голос внутри убедительно говорит, что ты — Иуда. И даже самые правдоподобные оправдания быстро рассыпаются о сей неисправимый факт.

По новой открыл для себя повесть «Из века в век» нашего местного писателя Генриха Батца. Ее прочитал еще в ранней молодости, но как-то забылось в тогдашних заботах да увлечениях. Сюжет закручивается в годы Великой Отечественной вокруг реальной истории паромщика с севера Красноярского края Николая Гиряева. Он отказывался переправлять подразделение солдат с автомобилями на другой берег Енисея из-за перегрузки. Но командир угрозами принудил парня — и закономерно случилась трагедия. Когда выжившие выбрались из воды, тот самый военный сразу обвинил Гиряева в умышленной диверсии против армии. А местные власти, прокуратуры да суды быстро учинили парню коллективную казнь: приговорили паромщика к расстрелу, опасаясь, что, противореча лживой версии командира, они могут привлечь к себе внимание Москвы, где чиновники прикрывали друг друга от мобилизации на фронт. В камере приговоренных к расстрелу красноярского НКВД Николай Гиряев встречает разных замечательных людей, на пороге смерти мечтающих о лучшей жизни для человека в своей Отчизне. Приводят однажды в камеру и приговоренную к смерти женщину. А под занавес повести — и начальника НКВД.

Почему «из века в век» в наших местах такое отношение к человеку? «Без потчивания (угощения. — А. Т.) они враги и ни во что не ставят человека» — строки из стиха красноярского дьякона Григория Скрябина 1762 года. И за огрехи власти и чиновников обязательно платит невиновный — тот, кто и пытался произволу противостоять, — главный посыл автора повести.

Перечитал и чуть не до слез. Моя же история. Ведь это же я виноват в том, что несчастный хакасский ОМОН довели до такого состояния, моя вина в том, что годами развивались все нездоровые процессы. И уж точно я виноват в том, что пресекались любые попытки привлечь внимание к проблеме и несправедливости к рядовым бойцам. Во всем я виноват.

Как Ирина Лапшина виновата в том, что чиновники ликвидировали в селе пожарную часть, и в пожаре погибли ее дети (здесь и далее Афанасьев говорит о героях своих репортажей и проблемных статей; ну и отмечу, что об упомянутых проблемах спецподразделений Хакасии он писал задолго до 2022-го и писал не раз. — А. Т.). Родственники погибавших в раздевалках машинного зала после катастрофы на СШГЭС (Саяно-Шушенской гидроэлектростанции) повинны за то, что просили дать шанс на спасение своим, возможно, еще живым мужьям и сыновьям. А полицейский виновен — своим здоровьем и судьбой — в том, что у него в руках взорвалась боевая граната, где до этого поковырялся проволокой деградирующий командир. И передал ее ничего не подозревавшему подчиненному. «Из века в век». Некий дурацкий рок, где повинным может оказаться любой, кто стремится к справедливости и счастью в своем отечестве для себя и других.

[…] Окончательно завершилась история банды Ащеула. У него был верный друг и соратник Сергей Б. по кличке Бармалей. Они вместе с Ащеуловым звонили мне с угрозами — когда началась вся та эпопея. Когда Ащеул убил Анатолия Хохлова, то пытался скрыться именно вместе с Бармалеем. Вместе их и задержали на трассе. Дальнейшая судьба Андрея Ащеулова известна (получив за бесчинства своей ОПГ, и в т.ч. за угрозы Афанасьеву и воспрепятствование журналистской деятельности, 18 лет и два месяца особого режима, Ащеулов сходил на СВО, вернулся в 2024-м, но ненадолго — после упомянутого беспричинного убийства Хохлова — Ащеулов не помнил, что произошло, но «уверен, что убитый нахамил ему» — и нового приговора в 8 лет он снова ушел на СВО, где и пропал без вести при обстоятельствах, позволяющих считать его погибшим. — А. Т.), а вот Бармалею предъявить было нечего, и его освободили. Некоторое время спустя, по полученной мной информации, он избил знакомого, тот умер от травм в больнице. Бармалей, стремясь избежать наказания, подписал контракт и убыл исполнять воинский долг. Недавно привезли и похоронили оставшуюся от него одну ногу. Теперь они там снова вместе, только вот ответили, как думает мой собеседник, далеко не за всё содеянное на этом свете.

Порой вспоминая обо всех историях, случившихся в моей изгойской журналистской жизни, и задумываясь о происходящем, с горечью понимаю: наверно, это особенная доблесть для всех местных ведомств — стараться раздавить журналиста, кто словом стремился утверждать лучшее будущее для их же детей. Уважение к их личности и справедливое отношение при любых условиях.

У меня тут есть один юный товарищ по тепличному делу, не по годам мудрый. Он говорит, что, по крайней мере пока, надо принять тот факт, что журналистика убита в своем предназначении. Удивительно, но мне легче от его слов. Я горд, что срывал с местных вельмож маски особенной мудрости и так прикуривал обнажившимся настоящим мерзким рожам за их истинное отношение к обществу и человеку, что тем только и оставалось оголенным ртом скулить на грани истерики о политическом заказе, отработке грантов да происках врагов. Если что и следовало защищать в жизни — это лучшее в природе человека. Как защищал Григорий Скрябин в своем веке, Генрих Батц — в своем. «Из века в век». […] Так что я могу претендовать на то, чтобы оказаться своим в такой завидной вековой компании.

В лагерной жизни всё без особенных перемен. Тепличный сезон заканчивается, урожай практически убрал, осталось немного зелени да репа с редькой. Пока не знаю, куда пойду по окончании работы в теплице. Думал, уже по традиции на осень в маринадный цех, но с нынешнего года консервированием выращенных овощей занимаются в женской колонии. Хотелось бы, конечно, немного отдохнуть, но тут уж как получится». […]