Письма со шконкиПолитика

Когда замолкают люди, начинают говорить камни

Письма политзэка Михаила Афанасьева о журналистике, глубинном народе, рыбьем крике и овощах в теплицах

Когда замолкают люди, начинают говорить камни

Михаил Афанасьев. Фото: соцсети

Если вся Россия — «ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек» (согласно формуле Победоносцева), то по Курагинскому району Красноярского края сей тип бродит с бензопилой, при этом он в какой-то момент потерял самообладание. И никакого обер-прокурора в качестве наблюдателя. Полное отсутствие государства — ну, той силы, что должна бы бензопилу отнять.

Про бензопилу — это образно, в реальности неуравновешенный персонаж то битой сломал кости женщинам, чтобы выдрать из их ушей сережки, а мужчинам — чтобы снять с них нательный крест, то (в последний раз) из ружья выстрелил в упор в лицо проезжавшему мимо 50-летнему велосипедисту. Беспричинно. В Следкоме позже уточнили, что задержанный «не помнит, что произошло, но уверен, что убитый нахамил ему».

Старые и новые — после досрочного освобождения из тюрьмы —похождения Андрея Ащеулова (Ащеула) «Новая» описывала с перерывом в 7 лет, и сейчас разговор не о нем. О расположившейся вокруг публике. О молчании — только не ягнят. При всем сходстве тут феномен сложнее. О роли прессы. И о том, как динамично и, в общем, легко может закончиться власть неприкосновенного божка. Пусть районного масштаба. Районы в Красноярском крае — что страны в прочих частях света.

Разговор об этом начал в письме из заключения Михаил Афанасьев: публикуем (с его разрешения) и продолжаем. Кто начал — важно, потому что журналист Афанасьев, в общем, и поставил предел Ащеулу: благодаря Афанасьеву курагинцев в прошлом десятилетии избавили от кошмара. Сейчас Михаил сам в тюрьме.

Дважды лауреат премии Сахарова «За журналистику как поступок». 12 июля ему исполнится 48. На воле у него пятеро детей. Жена Михаила с двумя их детьми вынужденно покинула Россию.

Письмо Михаила Афанасьева Алексею Тарасову. Фото: Алексей Тарасов / «Новая газета»

Письмо Михаила Афанасьева Алексею Тарасову. Фото: Алексей Тарасов / «Новая газета»

— […] Лето, очень много забот в теплице, но как только появляется свободное время, тут же мчусь писать тебе ответ. Не выходит у меня из головы эта история с Ащеулом, нет почему-то покоя на душе, и никак не могу понять: почему? То ли от подсознательного удовлетворения, что упыря-героя все же загнали в клетку, то ли от чувства «ну я же говорил», то ли, может, даже гордость за себя, что тогда не дрогнул — и отморозка низвергли и вообще случилась вся эта история. С другой стороны, погиб от рук Ащеула хороший человек, а дети навсегда потеряли лучшего папу на земле. (Он им, четверым, неродной, но, по всем свидетельствам, оказался лучше родного. — А. Т.)

Вспоминаю, как тогда аккуратненько на меня выходили через минусинских курагинские милиционеры. Мол, возможны ли публикации о беспределе начальства против нас и о банде Ащеула, что так легко уходит от ответственности? Но больше всего меня потрясла реакция жителей района после моей, а потом и твоей публикации. Все словно оцепенели, словно не поверили, что кто-то не побоялся публично, на весь белый свет, рассказать о непотопляемой банде отморозков, держащей в страхе жителей. И в горечи бессилия — местных честных силовиков. А когда Ащеула взяли после твоей публикации, то для людей словно освобождение от ненавистного ига случилось, вот нисколько не преувеличиваю. Люди не могли поверить и осознать, что все стало возможным после статей журналистов. Им казалось — ничего не возьмет членов банды, если уж их постоянно отпускают, а тут — журналисты.

Ащеул настолько верил и не сомневался в своей безнаказанности, что даже его жена или сестра писала мне в «Одноклассниках» и грозила страшными муками перед смертью. А когда стало ясно, что Ащеула запаковали и точно все серьезно, мне десятками в день местные в друзья добавлялись. И у всех одно: «Спасибо вам».

Люди, словно озираясь и осторожничая, начинали верить, что бывает жизнь и без отморозка Ащеула. Признаться честно, я и сам не знал, когда начиналась вся эта история, что бандиты так запугали людей своей непотопляемостью.

Тогда ко мне приезжал какой-то парень специально в Абакан, мы с ним сидели в редакции, и он вроде как хотел убедиться, что я есть. Что издание есть. Что все это реально. Он меня все спрашивал: «Неужели так может быть?» Помню, он мне рассказывал про М., что тоже терроризировал людей абсолютно безнаказанно, свои бандитские порядки устанавливал и местных жить по ним заставлял. Но нашелся некий мститель, дождался, когда М. выйдет в ограду своего дома, и через забор застрелил его. Мол, вот до чего безнаказанность бандитская доводит. А тут можно и словом бить гадов. Спросил, можно ли на меня рассчитывать в других бедах у людей, дал понять, что привезет важную информацию, как пройдет процесс над Ащеулом, и уехал. Люди тогда словно поверили в появление противоядия своим бедам.

Андрей Ащеулов. Кадр из видео ютуб-канала М. Афанасьева

Андрей Ащеулов. Кадр из видео ютуб-канала М. Афанасьева

Общались мы с женщиной, чьего сына ащеуловские убили в лесу, расчленили, а части тела раскидали. Только не знаю, вменялось ли им это убийство. (Нет. — А. Т.) Она всю жизнь проработала на ж/д и одна растила сына. Он в банде на самом деле помогал операм изобличить их, ащеуловские как-то его вычислили, или кто-то предал парня. Его мама тоже благодарила меня.

С местными силовиками тоже встречались, они мне жали руку, говорили, что наконец-то тихо и спокойно стало в районе. А потом подтянулись еще ветераны УГРО и РУБОПа Краснотуранска, всё в баню меня звали. Беназир с Катей еще ездили в Краснотуранск, материал с одним из тех офицеров делали. А я уже за какими-то другими гадами гонялся. Всё времени не было съездить, легенд борьбы с бандитизмом уважить.

Сейчас же как-то надо ужиться с суровой реальностью, да все не получается: я в тюрьме, а отморозок Ащеул помилован и отпущен на свободу. (Уже снова в тюрьме. — А. Т.) Даже не знаю, что за чувство должно родиться у меня в душе. Я, журналист, сижу в клетке, потому что опасен своими статьями о произволе и пороках в обществе. А отъявленный бандит, грабивший, мучивший людей, заслужил помилование. И тут же взялся на свободе отнимать жизни и ломать судьбы. Если честно, слезы наворачиваются.

А впереди тогда что? Шефство бандитов над приютами детей, чьих родителей они убили?

Но вспоминая ту, уже немного подзабытую историю, я понял главное. Тогда мы дали людям, простым жителям и районным силовикам, надежду на справедливость. Люди тогда, как маленькие доверчивые дети, начали смотреть на меня и поверили, что теперь у них есть защита. Есть кому за них постоять. Не хотелось бы, конечно, но уж коли никак иначе, то и в тюрьму можно за то, чтоб у ближнего была эта надежда. Я горжусь тем, что не отворачивался от несправедливости. […]

У меня все по-прежнему. Все так же работаю в теплице и счастлив этим невероятно. Как пошел на работу, так начало проходить онемение в левой руке и почти восстановилась чувствительность пальцев. Но порой так даванет слева у сердца, что отдышаться не могу. Появилось еще вроде онемения у сердца, но пару дней не было, и уже радует. Надеюсь, психосоматика и все поправимо.

Отправляю на память пару снимков. На первом я утром возле своей епархии — теплицы. Вообще бы оттуда не уходил, спал бы в ней.

[…] говорит подавать на УДО. Хочет написать ходатайство и поручиться за меня, но я пока не очень оптимистичен. Особых заслуг у меня нет, морок не проходит, безумие упорно сражается с разумом. Милуют да отправляют на УДО Ащеулов и ему подобных. А подобные мне типы слишком опасны для общества. […]

Андрей Ащеулов. Фото: соцсети

Андрей Ащеулов. Фото: соцсети

***

Избранные письма Афанасьева из тюрьмы «Новая» печатает вот уже два года. Свои письма ему, менее значимые, мы прежде не воспроизводили, и мысли такой не было, однако реальность вносит коррективы: письма стали пропадать. Например. Уведомление о вручении адресату есть — вот оно, полученное (даже зачем-то дважды) из Центра обработки сообщений Ф-письмо: «Здравствуйте! Администрация учреждения ИК-35 Абакан извещает: письмо № 15851378 прошло цензуру и вручено адресату. […] Ответ может не пройти цензуру — в этом случае вы получите об этом уведомление».

Претензий к сервису и цензуре практически нет. Видимо, они следуют своим правилам. Видимо, неудачно процитирована в письме заметка «Новой газеты». (Скатился до того, что вообразил безнаказанность цитирования «лучшей газеты на свете», как ее называет Афанасьев.) Однако прежде письма с обширными цитатами из «Новой» проходили. Теперь — увы. Но почему об этом не сказать прямо? Мол, письмо отвергли тюремные цензоры. Бывает, что ж. Так нет — пишут, что письмо отдали Михаилу.

Писать, чтобы прочитал совсем не тот, кому ты писал, и нажал Delete?

Смущает еще, что ты за эту процедуру платишь не такие уж медные деньги. Например, вот чек за пропавшее письмо — 605,37. И это в принципе перевернутый мир, где не журналисту платят, а он платит, чтобы его читали.

В общем, в надежде вернуться к той земле и к тому небу, какие знаю, на сей раз продублирую частично и ответное письмо.

Михаил Афанасьев. Фото: соцсети

Михаил Афанасьев. Фото: соцсети

[…] Оставлены же свидетельства, как глубинный народ плакался в центр на притеснения: жалобы пересылали в запеченном хлебе. А когда Александр I отправил ревизовать Сибирь Сперанского, перед его экипажем из тайги выбегали подданные (крепостного права, как ты помнишь, тут, в Сибири, не было, но и граждане еще отсутствовали), бросали на дорогу жалобу на начальство и стремглав убегали прятаться в лес. В ландшафт, в котором больше эмоций и осмысленности.

Люди с ничего не выражающими лицами. Пахнущие землей и дождями. Снегом. Иногда, недолго — травой и солнцем.

Знаешь, они — те, кто благодарил тебя, добавлялись в друзья, эти «маленькие доверчивые дети» — снова боятся. И снова молчат. Даже после того, как Ащеула вновь заперли. «Он же не один», — говорят. И замолкают.

А власть местная, что плоть от плоти этого трудового народа, успела в короткий интервал между триумфальным возвращением Ащеула и новой посадкой постелиться под него — причем теперь самым буквальным образом. Впрочем, эти сплетни воспроизводить не буду, поскольку никто о том говорить под своей фамилией не решается.

Глубинный народ, с какой бы иронией к этому термину ни относились, есть. И двусмысленность этого термина вовсе не порочна, напротив, дает дополнительное содержание и вполне соответствует названному объекту. Вот он, этот народ. Глубинный, он же утопленный. Или утопившийся, что вернее. У меня впечатление, что некоторые люди — особенно сейчас — едят камни. Чтобы не всплыть. Остаться на знакомой им глубине. Лишь бы не стронуться. Ну помнишь же, как это делают лесные птицы, как это делают таежные рыбы — хариус, таймень, да те же всеобщие, распространенные щуки, караулящие добычу в глубине на перекатах.

Читайте также

Победа военкома

Победа военкома

Журналистку осудили за насилие над военным комиссаром

Не знаю, что там говорит наука насчет этого обычая, но, сколько помню, эту привычную осеннюю картину — глухари или рябчики уплетают гальку на берегу — объясняют тем, что камни им нужны, чтобы зимой перемалывать в желудках хвою (мельник туфельку нашел и на мельнице смолол), а чем еще зимой здесь поживиться? Не улетать же на юг? Действительно, если есть камни!

Насчет камней в рыбах версий, как ты помнишь или догадываешься, всегда высказывалось больше. Рыбалка же. Значит, народ потребляет. А тут эти камни: сам не раз доставал — по сантиметру, бывало, в диаметре. Что это? «Камни в почках». Откуда? Ну, рыбы пьют много. Или наоборот: не пьют. В общем, к бухалову все сводится.

Ну это мы, народ городской, порченый. Деревенские, наблюдательные, твердо знают, зачем рыбе камни: на перекатах, на быстрине чтобы устоять, чтобы расходовать меньше сил, чтобы стоять в избранной на зиму яме, которая не перемерзнет.

Вот и народ жрет камни. Чтобы остаться на своем месте, в затишке, не показаться никому, особенно власти, чтобы его не ворочало из стороны в сторону, для собственного веса и инерции.

Ну и где ты видел говорящих хариусов или тайменей? Много ли и замороженный хек с минтаем разговаривают?

Камни и молчание — это нужда в чисто физическом выживании. А зачем, для чего, надо ли? Нет этих вопросов. Есть глубинный инстинкт. Есть глубинные рыбы. Что еще у нас глубинное? Бомбы, да.

Я и сам, безусловно, такой, куда деться от генов, от материнского рода из крестьян, ушедшего сначала в пермскую Чердынь, а потом и вовсе в Зауралье, в Каргапольский район, от рода по отцу, городского и зажиточного, рассеявшегося по всей стране, лишь бы подальше от Москвы, — они, конечно, находили вполне рациональные причины, но факт: отец отъехал от Москвы на две тысячи верст на восток, я — еще восточней на те же две тысячи (с опаской думаю, где окажутся сыновья). Такова стратегия выживания, и не думаю, что ее можно оценивать. Тем более в каких-то этических категориях. Она всегда была такой и такой будет. Россия поэтому — чтобы было куда бежать — такая вытянутая на восток. И поэтому здесь так много молчания и все меньше камней.

На Енисее. Фото: Алексей Тарасов / «Новая газета»

На Енисее. Фото: Алексей Тарасов / «Новая газета»

Это только кажется, что я о чем-то не о том. Но ты-то понимаешь, что о том. Ты все понимаешь (хотя делаешь наоборот, но ты особая статья, героическая, тут трезвой логики искать не получится).

Вообще большущее тебе спасибо за это последнее, бодрое такое письмо. По-моему, впервые за все это проклятое время как-то спокойно стало за тебя. Не то слово, но и сейчас ты понял. А всё, думаю, теплица, всё — аграрные заботы и вещества, наблюдения за тайной жизнью овощей. Всё — труд! Его благотворное воздействие. Говорю об этом уверенно, потому что тоже сейчас выступаю начальником теплицы, сижу с начала мая на даче и тружусь на участках, отвоеванных у кедров и пихт. Когда младший сын со мной, в теплице он поливает, я командую. Говорить о душевном равновесии глупо, но здесь, в горах, на наших дачах — не у тайги, а прямо в ней — на душе поспокойней. Здесь четче ощущаешь то невесомое, тонкое (и главное), что никто не отнимет, потому что его им не ухватить.

Труд, конечно, проклятие человеческое, смысла в нем особого нет, вот в таком уж точно, и люди рождаются не для того, чтобы вкалывать, не то нам снилось в детстве, не плуг и не компьютер, не помидоры и болгарские перцы, не то и сейчас снится, мы не муравьи и не осы, жизнь не про то.

«Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью». Как ни удивительно цитировать Карла Маркса, но если уж он прав, то прав.

Однако и в твоем, и, как ни странно, в моем положении, ни в чем вроде не сравнимом, только вот такая работа, этот «идиотизм деревенской жизни» (снова к тем же классикам, впрочем, у Маркса и Энгельса idiotismus — это скорее своеобычность крестьянского быта, а идиотизмом ее назвали уже наши классики, последователи, кто и изничтожил погрязших в бытовухе и атавизмах пейзан) и может отвлечь нас от мыслей. Они сейчас ни к чему, потому что они мешают выжить.

И не спрашивай, зачем выживать. Или тогда спроси это у Ивана и Софии (я видел, какими глазами они смотрели на отца в клетке в суде), спроси у Елены Михайловны. А я спрошу у своего младшего. Ну и девушки наши — им же тяжело будет без нас. (Впрочем, им и с нами тяжело. Ну, такая планида.)

Да хоть и старших детей спрашивай. Вот только перестали вокруг меня на даче скакать птенцы дроздовые — слетки с важно задираемыми головами. Уже не в гнезде, уже размером с родителей, только что без хвостов и без их сообразительности. Наглые зато. Все еще орут, ждут, когда им червяков принесут. И выпрашивающий выпросит.

С младшим своим сегодня общался. Смотрим в бочку, куда стекает вода с крыши, спрашиваю: «Откуда в бочке с водой дождевые червяки?» — «С крыши», — говорит. «А там откуда?» — спрашиваю. «С дождем на нее выпали. Они ж дождевые».

Афанасьев на фоне образцово-показательной теплицы образцово-показательной колонии. Фото: личный архив

Афанасьев на фоне образцово-показательной теплицы образцово-показательной колонии. Фото: личный архив

Да, такой труд, сельскохозяйственный, — это принудительное воздержание от своей жизни. Тебя принуждают внешние силы. Я себя — сам. Ну и, знаешь, все окружающее теперь именно так выстраивается. Узкий коридор, идешь вперед.

У тебя, помимо колонии, еще 2,5 года запрета на профессию, я помню. А тут сама жизнь говорит: хватит, твоя профессия кончилась. Я сейчас не о государственных запретах и цензуре, о другом совершенно: сколько лет писали, мы писали, к чему всё идет, чем всё вот это кончится. Кто читал, кому было нужно? Кому нужно сейчас? Вот я тебе в предыдущих письмах Андрея Синявского вспоминал. Он отсидел, только в Мордовии, те же 5,5 лет, что назначены тебе. И он за эти годы «Прогулки с Пушкиным» (и не только их) написал, внедряя главы в письма. Это я тебя — с твоей уникальной оптикой и опытом, с твоей накопленной базой эмпирических наблюдений — подначивал. Но в реальности-то, по-честному, думаю: а надо ли? Сам я давно, наверно, с начала нулевых, своего читателя не вижу. Впрочем, дело, конечно, не в этом,

едва не всегда пишу для одного: отвлечься от переживаний и самокопания. Теперь нашел другие способы, и, выходит, мы с тобой совпали — ты их тоже нашел в простом труде на земле. Не скажу, что это счастье, но это реальный выход, это пять, это отлично.

Не знаю, надолго ли, иногда просто прижимает — не можешь не писать. Но я работаю над собой.

Это, возможно, звучит так, будто говорю: ты зря сел. Ты сел за журналистику, а я говорю, что она никому здесь больше не нужна. Это неправильный вывод. Раз она не нужна — тем ценней, человечней, да просто разумней любое слово, и дело в ее пользу. И мне кажется, ты сел потому, что не мог не сесть, ты такой, что не мог выбрать иные линии поведения в том феврале-марте, не мог отказать омоновцам с их рассказами, не мог потом раскрыть их имена. А они — промолчали. И в суде тоже. Наелись камней. […] Ты же не можешь себя винить в том, что ты вот такой родился, так воспитан и такое у тебя понимание мужского и профессионального. Все правильно. Я сейчас вовсе не про тебя, а про себя. И вот: с конца мая до конца июня летит пыльца сосен, пыльца всей нашей темнохвойной тайги, откроешь ноутбук с мыслью писать — через несколько часов все его плоскости покрывает густой золотистый налет, к вечеру кнопки не нажимаются. Пылесосишь. Но это ненадолго. Что ж, думаешь про себя, новостей нет: мир всегда против нас.

Если бы. Он к нам равнодушен. И сейчас уже эта бесконечно летящая пыльца выглядит так, будто мир — за нас. Он за тебя делает выбор, и ты физически больше не можешь писать.

И все же. Вот в «Новой» работают люди, которые в начале 90-х писали в «Известиях», люди, которые тогда писали в «Комсомолке», люди, которые определяли ее редакционную политику. И те миллионы читателей в начале 90-х, например, «Известий» (и меня, значит, тоже) или «Комсомолки» (с ее рекордным в 1991-м 21,9 млн), те миллионы — куда они делись? Я мог бы спросить: где все? Мы-то, кто писал для них тогда и кто пишет сейчас, не поменялись. Что эти люди сделали с собой, что за несчастье с ними случилось? Но конечно, спрашивать не буду, это глупо. (Вот только про внешние причины не надо, я верю в автономность человеческого и неподатливость.)

Вопрос есть, ответа нет. Он не нужен. У меня он есть, но я не могу его здесь написать.

Версия о том, что столичная пресса не знает страну, пишет не то и не так, не проходит — вот ты. Много у тебя читателей было на момент разгрома «Нового фокуса»?

Где все?

Давай так: допустим, нажрались камней. Кто много съел, залег на дно. Кто недостаточно — снесен в устье, далее — в океан. Ну так для нас-то какой вывод следует?

Михаил Афанасьев. Фото: соцсети

Михаил Афанасьев. Фото: соцсети

У тебя свои счеты с этой чертовой профессией, она привела тебя в тюрьму, она — твои шрамы на башке, она — едва ли не вся твоя нескладная, изгойская, героическая жизнь (мне не хотели верить, когда писал о твоих 73 приговорах и решениях судов за твою профессиональную жизнь; ну вот теперь приговоров больше, и пошли уже не оправдательные — охотник один доказательно мне рассказывал, что, убив 39 медведей, надо останавливаться: 40-й тебя убьет). Прости, что рядом, на фоне твоей биографии, берусь о ней, о журналистике, рассуждать. Прости, что неизменно сокращаю в публикуемых в «Новой» отрывках из твоих писем все твои высокопарные рассуждения о журналистике и что всякий раз исправляю твою заглавную букву в этом слове на строчную. Ну физически воротит от этого пафоса, пусть тобой и выстраданного.

Я понимаю, почему ты так много говоришь о ней, цепляешься за нее, возвращаешься к ней. Профессиональные навыки отмирают последними, это глубже всего, на уровне инстинктов.

Но профессии почти не осталось. Она ведь в том, чтобы писать о главном.

А не вот это всё.

Тебе там даже не представить унылость пейзажа. Рассказывая, например, о том же Ащеуле, просто не называют твое и твоего издания имена. Боятся? Чего? Приговор Ащеулу, сам факт его предыдущего ареста прямо вытекает из твоего с ним противостояния. Как об этом умолчать? Ну а если рассказывать в подробностях, то нельзя не упомянуть и «Новую». Так вот — справляются, перевирая всё, боясь произнести словосочетание «Новая газета», называя ее «НГ» (это вообще-то «Независимая газета»), объявляя «Новую» «признанной в РФ «иностранным агентом», и т.д.

Это делают молодые ребята, которым ничего не угрожает, которые получают за свою работу такие деньги, которых ты никогда не видел, с отличной аппаратурой, офисом, разъездными машинами. Для кого ты произносишь речи о журналистике? Для них?

А других не видно.

Ну да, я тоже цепляюсь. Знаю, что пресса — как тараканы. Двух-трех прибьешь — вылезут еще. Конечно, на тебе ничего не заканчивается.

Но мы-то уже всё — проиграли.

Осталось, думаю, что-то вроде шаманства. Нет, не какие-то языческие практики, это совмещается с написанием букв и слов… впрочем, умолкаю, не буду здесь расшифровывать. Но ты должен понять. Ну это как если бы человек жрал камни, а потом эти камни в нем заорали. В Красноярске сворачиваешь во дворы, и вдруг — бетонные вазоны, вся эта жековская или цыганская эстетика, лебеди, вырезанные из покрышек. Но — в протестной двуцветной палитре. В Абакане рядом с судом, где тебя приговорили, магазин с модной одеждой. В витрине — манекены. На них платья, юбки, пиджаки. В той же палитре. Причем необязательно это делается нарочно. Просто если общество свои функции не выполняет, если люди не могут, «если они умолкнут, то камни возопиют» (Лк. 19:40).

Муравьиная кость и рыбий крик пережмут, это не шаманство, так всегда в мире в конечном итоге было и так будет.

А красиво, Миш: водная темная гладь, покрытая пыльцой, — твердая, глянцевая, как полированный стол в вечернем свете, и летят на него метелью белые лепестки ирги, потом вишни. Яблони у нас тут не выживают. Из ноута теперь — только музыка; чтобы ее завести, кнопки нажимать не надо (иногда кажется, сейчас даже музыка тебе врет), с темнотой на экран слетаются ночные бабочки.

Не знаю, как они, но трясогузки точно прилетают музыку послушать. Птиц полно у нас здесь, все разные, не всех знаю, вот достают уже пару часов новые, крича: «Вени, види… Вени, види». И т.д. Ну, помнишь: veni, vidi, vici (пришел, увидел, победил). Только тут без последнего — не надо им, видимо, никого побеждать, и похвальба не нужна.

А может, это они пока окружают… Туман.

Сегодня 6 июля, пыльца уже не летит, ноутбук восстановлен, и сейчас мы с мотылями — ночь — дописываем письмо тебе. С одной стороны, они, бабочки эти, жизнь нам скрашивают (к тебе в теплицу не могут не залетать такие же). С другой — это же зеркало: вот они с защитным окрасом, агрессивным или бледным, незаметным, — кому он помог? Жизнь — вот-вот, и пройдет.

Постарайся выйти. […] Синявский-то отсидел 5,5. А давали 7.

Помилован по инициативе Андропова. Да, как ты в недавних письмах отмечал, он же (уже став генсеком) и Саманте Смит на ее письмо ответил. И вообще.

Как к нему ни относись, важней другое: людей такого масштаба там больше не видно. О тех, что ниже, и не говорю. Так что про УДО молчу, сам решай. […]

Этот материал входит в подписку

Письма со шконки

Политзаключенные отвечают из тюрьмы

Добавляйте в Конструктор свои источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы

Войдите в профиль, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах

shareprint
Добавьте в Конструктор подписки, приготовленные Редакцией, или свои любимые источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы. Залогиньтесь, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах
arrow