Там, в тюрьме, рождаются новые русские утопии и сохраняют себя старые отечественные образы и типажи. Там видят главные сны и напряженно думают, что будет потом, когда у нас всех закончится срок. Куда нам выходить и что предпринимать.

Журналиста Михаила Афанасьева посадили «за распространение фейков» в самом начале СВО. Он написал, как и почему отказалось участвовать в спецоперации подразделение спецназа Росгвардии Хакасии. А те действительно отказались и были уволены из рядов. Но ни этот факт, ни тот, что закон, распространяющий ответственность по статьям о фейках и дискредитации армии на высказывания о Росгвардии, приняли только в декабре 2023-го (чуть не через два года), не помешали посадить отца пятерых детей. Дали пять с половиной лет. Сидит в ИК-35 Абакана (Хакасия).

Жена Елена с двумя младшими детьми Россию вынужденно покинула — не давали жить, и сам Афанасьев настоял на их отъезде: семью лишили квартиры, сбережений (решением суда вернули уже потом), с работы в банке Елену вынуждали уволиться… Обещали проблемы с будущим у детей, травили в местных СМИ. Свиданий с Михаилом, звонков не давали в принципе.

Продолжаем с Афанасьевым разговоры о важном.

Из зоны

— …Сомнения и страхи словно держат руку: полно ли выражу мысль, в той ли последовательности, не забуду ли о чем-то важном. Уже пару месяцев хочу поделиться с тобой одной историей, но опасения, что недостаточно ясно опишу, оттягивали это письмо… В маринадном цехе колонии у нас был очень напряженный ритм работы. Порой приходили уже к вечерней прогулке, удавалось немного поболтать с приятелями и шли спать. В один из таких дней я пришел как всегда дико уставший, немного почитал перед отбоем Солженицына, а когда легли, то и не помню, как провалился в сон. Тогда и произошло это важное для меня событие.

Снится сон на грани реальности, что я в горячем цехе маринадки, очень устал и иду в небольшое место для отдыха в коридоре перед складом готовой продукции. Падаю на стул, запрокидываю голову, и меня тут же охватывает облегчающая от всех забот сладкая дрема.

Только проблемы растворились, в тело пришла легкость, а сознание на время словно забрала вечность, как атмосферу абсолютного умиротворения разорвал громкий детский крик. Его невозможно спутать ни с каким другим, это крик страха и требования младенца, потерявшего родителей и призывающего вернуть то, что ему принадлежит по праву рождения. Я аж подлетел со стула, показалось, что руками и ногами махнул одинаково выше головы. Вмиг оказался на пороге горячего цеха и на несколько мгновений просто обомлел от картины перед глазами. Горячий залит светом, а по полу к выходу ползет и пронзительно кричит младенец в распашонке. Его глаза залиты слезами так, что он вообще не отреагировал на мое появление, рот от крика так сильно открыт, что я вижу: у него еще нет даже намека на зубы. А кричит так, что не надо никаких больших познаний, чтобы понять: малыш ищет людей, ищет своих родителей.

Он полз прямо, но, крича, немного сбился и пополз чуть правее, к двери электрощитовой. Я настолько все ясно помню, в мельчайших подробностях, что навсегда перед глазами рисунок из множества рубиновых ромбиков на распашонке младенца.

У меня первая мысль, словно пуля в замедленной съемке: как маленький спустился с высокой ступени из холодного цеха в горячий. Наверняка перевернулся через плечо, вновь встал на четвереньки и пополз дальше в стремлении найти людей. Удариться сильно он не мог, а напугался, наверное, сильно — размышляю во сне.

Еще через мгновение я оказываюсь у малыша, почему-то переживаю, не намокла ли распашонка от влажного пола. Ощупываю материю, но вода еле коснулась ее. Убедившись, что с ребенком все хорошо, прижимаю к себе как самое дорогое, самое ценное на свете. Но не свое дитя, а ребенка в принципе. И вот испытанное в этот момент ощущение я тоже никогда не забуду.

А пока такой необходимости нет, все мое естество, каждая клетка будет защищать этого младенца.

Обретя и осознав такую уверенность, прижимая к себе малыша, иду с ним в холодный цех. И чувствую некое раздражение, словно, оставив малыша, пренебрегли мной, непонимание, как вообще люди могут так поступать с детьми, нуждающимися в любви и защите уже по факту своего рождения. И ощущаю, как плач малыша слабеет, он начинает успокаиваться.

И в этот момент меня словно вырывает из этого сна в реальность. Я резко открываю глаза, в ушах еще стоит плач младенца, и некоторое время в прострации осматриваю спальное расположение лагерного барака.

Стояла тишина, атмосфера уже привычного умиротворения спящих заключенных в тюрьме. Не совсем даже сначала понимая зачем, встал и пошел в умывальник и ближе к выходу посмотрел на время. Оказалось, после отбоя прошло всего сорок минут. И как только реальность окончательно вернулась в сознание, ко мне пришла очень ясная и сильная мысль, по своей природе одинаковая с уверенностью во сне, что никто и никогда не обидит малыша у меня на руках: «Ну уж нет, я никогда не предам этого ребенка». Ополоснув лицо, уснул и уже проспал до самого утра.

Тот сон на грани видения настолько потряс меня, что надолго занял все мои мысли. Он словно дополнял и даже подытоживал мои летние выводы о единственной цели — мирном, счастливом будущем детей, где справедливость к человеку — обыкновение, а достоинство личности и ее потенциал призваны на общее благо. <…>

Еще раньше внимание как-то цеплялось за один эпизод из Библии, но глубоко задуматься не было возможности на свободе. Еще до своего появления на свет Иисус уже был преследуем царем Иродом, почуявшим крамолу во всенародном ожидании Спасителя. И убившим в Иудее всех малышей-мальчиков до двух лет. В этом отрезке пути Христа — предостережение, насколько далеко способна заходить человеческая природа, окутанная маревом власти. Сразу вспоминаются брат и сестра Рыжаковы, 10 и 13 лет, и 9-летний Матвей Байдуров, расстрелянные на глазах родителей в Хакасии летом 1922 года большевиками, чтобы загнать местное население в страх. И тем самым удержать власть.

Но здесь не только о способности власти обретать самые страшные формы, главный посыл в том, чтобы человечество умело защищать своих детей. <…> стоять за род людской и лучшее в каждом человеке и есть природа нашей вечно гонимой профессии.

После переезда Марк (младший сын. — А. Т.) пошел в тамошний детсад. А вся система дошкольного и начального общего образования там устроена так, чтобы увидеть у детей способности к творчеству или точным наукам. И направлять в школы, где развивают глубоко те или иные способности. У Марка увидели большие творческие задатки, а когда он начал учиться в соответствующей школе, то в ней педагоги разглядели в нем еще больший потенциал. Они заказали глубокий анализ ДНК Марика, чтобы по геному матери и отца точно выяснить возможности его таланта. Вот потому они и великие, и первые — интересы детей, будущих поколений у них на первом месте. А мы пока сидим в тюрьмах за статьи о несправедливостях к своим согражданам, и каждый новый день как сражение со страхами, тревогами и тоской по родным. <…>

В лагерной жизни у меня все по-прежнему. Уже пару недель работаю в бригаде дворников, убираю снег. Недавно посмотрелся в зеркало и самому смешно стало. Прямо герой Олега Басилашвили в «Вокзале для двоих». Такие же валенки, лагерная ушанка. Разве что фуфайка сменилась на более современную куртку, прогресс не мог обойти и отечественную систему исполнения наказаний, улучшения налицо.

Недавно на видеозвонок приезжала дочь София. Она уже совсем девушка, говорим на равных, как два взрослых человека. У нас с ней с того момента, как она начала ходить, скорее дружеские отношения. Порой просто поражаюсь, насколько мудро она размышляет.

Старший Данил служит так же под Питером, возвращается в начале июля. Пишет, что живет в ожидании, что приедет ко мне на длительное свидание осенью и что ему меня не хватает.

В зону

Письма Афанасьеву, отправленные сервисом «Ф-письмо», несмотря на уведомления, что «прошли цензуру и вручены адресату», периодически теряются. Выборочно дублирую здесь.

— Продолжаем разговор, как завещал Карлсон, что еще нам остается. Знаешь, похожие сны и даже видения (звуковые галлюцинации?) — с младенческим плачем — у меня тоже были. Давно. Ну так ты и помладше будешь. Говорю так, словно это накрепко привязано к самому человеку, и источник таких снов и видений — исключительно ты сам, а не внешний мир, но, конечно, тут все непросто. Как в «Солярисе» (а тюрьма и «Солярис» тоже). Гигантский ребенок тот в океане был, он реальный, его океан материализовал, но без самого пилота ничего бы не было, это превращенная форма его души. Как, скажем, алюминий — превращенная форма электричества.

Представь — я тоже такой плач и рев слышал там, где детей в принципе не могло быть. Ты в тюрьме, а я в тайге. И нет, то были не звериные детеныши. И тоже, ошарашенный, много думал. О детском плаче, летящем над этими просторами. И почему кто-то его слышит и подрывается, бежит искать, а кто-то нет.

Судьбу-то его повторяешь. (Безусловно, им не исчерпываешься, но всю героическую составляющую твоего пути я оставляю в стороне, сейчас исключительно про приземленную прозу жизни.) Сложные отношения с отцом, в дальнейшем — со своей жизнью, при этом у тебя самые красивые девушки Хакасии (и прилегающих к ней земель, включая южные районы Красноярского края), а ты продолжаешь «лететь без удержу». И дальше — «Дитё плачет». Это он, Достоевский. Тот самый странный сон Мити Карамазова на сундуке в Мокром, он еще его называет хорошим. Ну да, это читателю сон страшен, а ты пишешь о пришедшей ясности, уверенности, силе.

«— Что они плачут? Чего они плачут? — спрашивает, лихо пролетая мимо них, Митя.

— Дитё, — отвечает ему ямщик, — дитё плачет. — И поражает Митю то, что он сказал по-своему, по-мужицки: «дитё», а не «дитя». И ему нравится, что мужик сказал «дитё»: жалости будто больше.

— Да отчего оно плачет? — домогается, как глупый, Митя. — Почему ручки голенькие, почему его не закутают?

— А иззябло дитё, промерзла одежонка, вот и не греет.

— Да почему это так? Почему? — все не отстает глупый Митя.

— А бедные, погорелые, хлебушка нетути, на погорелое место просят.

— Нет, нет, — все будто еще не понимает Митя, — ты скажи: почему это стоят погорелые матери, почему бедны люди, почему бедно дитё, почему голая степь, почему они не обнимаются, не целуются, почему не поют песен радостных, почему они почернели так от черной беды, почему не кормят дитё?»

Достоевский (в какой-то мере твой коллега — вел журналистскую работу, пел униженных и оскорбленных, сидел в Сибири) тоже слышал этот плач, и персонажи его, самые ему дорогие, слышали. И Грушенька потом просила: «Что это такое, Алеша, расскажи ты мне, какое это «дитё»?»

«Это пророчество мне было в ту минуту! За «дитё» и пойду. Потому что все за всех виноваты. <…> Все — «дитё». За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти», — говорит Митя Алеше.

Детские рыдания — если их невозможно остановить — лишают жизнь не только всех ее прелестей, а вообще смысла. Какого бы то ни было, ничто не может стать вровень. Неприемлемы никакие наши усилия, замыслы, никакая «гармония», вообще ничто, если звучит младенческий плач… И что дальше? Мы это произносим, читаем, соглашаемся, сами до этого доходим. А плач тот звучит, не утихая. Мы же продолжаем жить.

Нас отвлекают эпидемиями, войнами, деньгами, работой от того плача. Понятно, почему отвлекают, если б не это, вообще обессмыслилось бы все. Вроде как для нашего блага.

Я бы никому ничего не предъявлял, ведь понятно, что ничего хорошего с этими людьми не произошло, там ад, но и у тех, типа тебя, что слышат и видят, «подлетают со стула», тоже хорошего мало.

Не так давно в Екатеринбурге было. Трое суток многоэтажка с картонными перегородками, набитая людьми, не могла услышать плач трехмесячной девочки и двухлетнего мальчика, запертых в квартире с мертвыми родителями. В квартире уже стоял трупный запах, девочка ползала по мертвой маме, мальчик не мог открыть замок. Родственники хватились, что на звонки не отвечают, приехали, но открыть дверь не могли. Только чудом один из соседей решился и квартиру вскрыл, детей спасли. Я лишь о том, почему, как мы умудряемся не слышать плач? Вот про протечку воды из той квартиры в домовом чате много было сказано — мальчик, чтобы напиться, смог открыть воду, закрыть уже не получилось. А рев детей — нет, не слышали.

Или вот в Норильске в минувшем декабре — тоже многоэтажка, полно соседей со всех сторон. Баба бросила детей: пятимесячного мальчика, его сестер — годовалую и двухлетнюю на 15-летнюю старшую дочь от другого брака и ушла на много дней к знакомому (мужа за год до этого посадили). Такое свое отсутствие она практиковала постоянно, но детям какую-то крупу раньше оставляла. И они хоть и голодали, выдерживали до ее появления. На сей раз нет. Старшая дочь позвонила матери и сказала, что младший не дышит. Мать вернулась, вызвали скорую. Смерть от истощения из-за хронического голодания. Обе младшие девочки были тоже на грани (их вот только недавно выписали из больницы в приют, куда отправили и старшую).

Есть тут еще некоторая специфика. Ты упоминаешь ее — детей, взятых большевиками в заложники и расстрелянных. Это у тебя глубоко внутри, в прямой связи и с твоим сном, и вообще с происходящим. А я тогда, в тайге плач услышав, через пару часов осознал, где мы стоим-то?! Там по берегам сплошь были деревни спецпоселенцев, теперь уже никого и ничего, чащей заросло.

А я же на тот момент уже разговаривал с ними не раз, с теми, кто тогда ребенком через это проходил, интервью записывал. А сколько их историй на сайте у Алексея Бабия… Помню пожилую пару, немцев, привезенных сюда с Поволжья: мальчик выжил лишь благодаря тому, что его кто-то из местных научил в его девять лет ловить куропаток и зайцев — их он в колхоз сдавал. А сам себе, чтобы с голода не сдохнуть, ловил снегирей, появлявшихся под весну. «Это прелесть, один сплошной жир», — говорил он с благодарностью, смотря мне в глаза. Дальше легче — весной трава появлялась.

Я тогда подумал, что это до сих пор носится плач тех детей — спецпоселенцев. Вынести им на приступок хлеба — это ж геройство по тем временам. А ну как тебя из Сибири в Сибирь? И твоих детей. Своих-то жальче? И кто может обвинить человека, что он не герой? А можно было просто отвернуться, и эти сосланные дети тогда из кормушек у свиней могли бы что-то стащить. Не все отворачивались. Но кто отворачивался — верю, специально это делали. Чтоб дети подкормились. Люди — добрые.

Сладко спим, и даже во сне знаем: нельзя кормить тех детей, нельзя на порог пускать. Почему сейчас-то? Уже и никто не помнит, но этот запрет — в подкорке. Кору-то те дети и сожрали. И плач лучше не слышать. Для тебя лучше. И твоих детей.

В Москве закрыли музей ГУЛАГа. Куда в свое время отсюда уходили двери лагерных бараков, детали паровоза Ов(ечки) с трассы смерти 501/503 (Салехард — Игарка). Там даже реальную караульную вышку перевезли, установили.

Ведь их так и не оплакали, всех тех детей.

И что еще важно — на фоне сегодняшнего одного, как правило, ребенка в семьях, ну двух. Раньше все кампании, все войны, катастрофы, мор, все бедствия, в общем, целили, прежде всего, в детей: среди тех, кто страдал и погибал, детей всегда было больше всех. В разы, во много раз. А высылали-то, прежде всего, самые крепкие крестьянские семьи — кулаков и подкулачников, середняков, самых набожных, трезвых, трудолюбивых. У них и детей было больше, двузначные числа — порядок вещей. А гонения старообрядчества… По отцу у моей бабушки было 8 детей (хоть они и городские). По матери — 8 (крестьяне), а вот по моему прадеду по ее линии — 18! Крепкое хозяйство, прадед — церковный староста.

Вроде никто, кроме царя Ирода, не имел целью убийство именно детей, однако по факту мы всю дорогу уподоблялись Ироду, уничтожая, конечно, всех, себе подобных, но детей в наибольших количествах. Вспомни целый ряд древних богов. Они почему-то требовали себе именно детских жертв. Война с детьми — самая давняя, затяжная и с самыми темными перспективами.

Дальше я по стихам пойду (потому что для таких случаев поэзия и хороша, она чувствует всю эту странность). Ну и чтоб ты понимал, что вы с Достоевским в хорошей компании.

Уильям Блейк в переводе Маршака: «И не был слышен детский плач, / Напрасно умоляла мать, / Когда дитя раздел палач / И начал цепь на нем ковать». Инкриминировали тому ребенку ересь: «Умом понять пытался он то, что сокрыто от людей!» Ну мальчик осознал практическую невозможность признавать чужую мысль гораздо большей, чем свою. И плач его — еще раз, это зафиксировано — «не был слышен». Плач, что возник и существует как раз для того, чтобы мы шли и спасали, утешали, — изначальный безусловный рефлекс. Но мы мимикрируем и приспосабливаемся, и теперь это рефлекс условный и обратный — не слышать детского плача. Такая временная (перемежающаяся) приобретенная глухота.

Или вот Некрасов. «Равнодушно слушая проклятья / В битве с жизнью гибнущих людей, / Из-за них вы слышите ли, братья, / Тихий плач и жалобы детей?»

Тут уже попытка объяснения. Что, мол, люди так затраханы жизнью, что им не до детских слез.

В античности, в глухом средневековье никакой особой ценности в детстве не видели, дети были такие же, как остальные, как взрослые, только маленькие и сопливые, негодные из-за слабости работники, но их надо кормить, и они вырастут и станут в полной мере такими же, как мы. Никаких привилегий, преимуществ, никакого сюсюканья, уж точно ничего особенного в детском плаче. Это было и, казалось, прошло. Уже XIX столетие точно не такое, раз Блейк и Некрасов выделяют эту глухоту особо, фокусируются на ней. А ХХ и вовсе, несмотря на все беды и катастрофы. В позднем СССР великий советский гуманист Евгений Богат констатировал: то, что мы его теперь слышим, детский плач, — «этическое достижение века». И какое-то время для нас было в порядке вещей плач слышать и реагировать.

Итого, огрубляя:

Вообще именно к твоему детоцентризму я отношусь скептически, хватит идей и идолов, чьих-либо культов (хоть и детей), да ты и сам это понимаешь, иначе тогда, в феврале-марте 2022-го, и думал бы о детях своих, что им нужен рядом отец, а не о профессиональном долге. Ты четко понимал, куда может завести исполнение его. И тем не менее. И ты не раз говорил, что поступи иначе — не смог бы смотреть в глаза детям. Так что, как ни крути, ты прежде о себе, о своей душе пекся. Делал все, как надо.

И вот что я хочу сказать. В твоем сне это ты ползешь и воешь. Точнее, твоя душа. «Этим воем человек оставляет след на земле, — писала в воспоминаниях Надежда Мандельштам (сокращаю цитату). — Воем он отстаивает свое право на жизнь, посылает весточку на волю. Если ничего другого не осталось, надо выть. Молчание — настоящее преступление против рода человеческого».

Этот сон не только о детях, на которых ты зациклился (имеешь право). Он о душе, о том ребенке в тебе самом, кого ты сохранил. И ты прижимаешь во сне младенца к себе, как «самое дорогое, самое ценное на свете».

То есть источник плача и этого путешествия ползком — ты сам? И да, и нет. Сон — он чей? Он в тебе, твой, но в то же время непонятно, чем и как он вызван, почему он именно такой и зачем. Я же говорю — душа. Она и твоя, и не совсем твоя, больше тебя.

Или вот Бродский в Большой элегии Джону Донну: «…там кто-то плачет, кто-то шепчет в страхе. / Там кто-то предоставлен всей зиме. / И плачет он. Там кто-то есть во мраке. / Так тонок голос. Тонок, впрямь игла. / А нити нет… И он так одиноко / плывет в снегу. Повсюду холод, мгла… / Сшивая ночь с рассветом…» Поэт во сне перебирает, кто это может плакать: «ангел мой», «херувимы», «не ты ли, Павел?», «не ты ль, Господь?», «не ты ли, Гавриил?» И получает ответ: «Нет, это я, твоя душа, Джон Донн. Здесь я одна скорблю в небесной выси».

Блин, так-то радоваться надо — ведь ты ж не будешь со мной спорить, что душ на всех не хватает, что это редкость. А раз этот мальчик ревет и ползет — она есть. У тебя есть. А плачет — так что, хохотать ей?

Ну а как еще душу можно представить? Самое чистое в нас, видимо, она так и предстает — младенцем. Станьте, как дети. Митя с его хорошим сном — сам как дитё, ямщик называет его малым ребенком. И эти ромбики на распашонке, что так врезались в твой мозг. Думаю, у тебя в самом раннем твоем детстве такая была.

Из зоны

— …Приезжал в День открытых дверей мой брат. Он по моей просьбе выкупил мобильный номер, которым я пользовался последние лет двадцать, и рассказывает. Решил его подключить в телефон, чтобы номер был постоянно в сети, иногда набирать самому себе, чтобы был абонент активен. Вечером пришел домой и ахнул, более 900 сообщений. Вероятно, номер в телефоне автоматически подключился к моим аккаунтам в мессенджерах и многим пришло сообщение, что я в сети. Вот и ринулись писать и поздравлять. Брат говорит, кому мог, ответил одинаково, мол, Михаил всё в тюрьме. Но одно сообщение его заинтересовало, писал мужик в маске спецназа. Брат назвал ник по буквам, и я понял, что один из тех. Брат ему все объяснил, тот попросил его при первой же возможности передать привет от спецназа.

Выходит, помнят и ждут. Ну — не так уж неожидаемо. Но у меня с души словно камень свалился. В одно мгновение я не на словах, а на деле осознал и ощутил невероятное чувство подлинности и цельности момента. За то, что остался до конца верен своему профессиональному долгу и просто человеческому — в истории этих парней в форме из своего города. Говорю брату — напиши от меня: русская журналистика человека не предает. Брат посмотрел на меня и сказал: это и так теперь все знают. (Следствие, а потом и суд требовали от Афанасьева раскрыть его источники информации — текст был написан на основании рассказов нескольких росгвардейцев. Афанасьев отказался.)