«Я поник и разбит. Подавлен и сломлен»

Саксофонист и политзаключенный Андрей Шабанов написал матери письмо, которое трудно читать как обычную тюремную корреспонденцию. Это уже не рассказ о бытовых лишениях и не жалоба на очередное взыскание. Шабанов пишет о пустоте, безысходности и страхе не выдержать. В конце он просит о помощи для себя и других политзаключенных, оказавшихся в тяжелом положении.

За этими словами — несколько месяцев давления в самарской ИК-10, где Шабанов отбывает шестилетний срок. С июня он оказался в положении, которое сам описывает как полную изоляцию и бесправие. Сначала его объявили «обиженным» по тюремным понятиям после того, как он сел слушать любимую радиопередачу о джазе «не в том месте». По словам матери музыканта Ольги Медведевой, после этого его выгнали из спальни, запретили пользоваться кухней и холодильником, а в его адрес начали звучать угрозы. Некоторое время он спал на скамейках, позднее ему выделили койку в общем зале.

Для 45-летнего музыканта ситуация особенно тяжелая. У Шабанова II группа инвалидности, болезнь Бехтерева и прогрессирующий псориаз. От физического труда его освободили по состоянию здоровья. Тем не менее в августе он рассказывал, что, заболев ОРВИ, был вынужден ежедневно работать уборщиком. В его отряде, по данным группы поддержки, на него продолжали оказывать давление.

До этого были письма. Точнее — их отсутствие. В колонии Шабанову перестали передавать корреспонденцию от людей, не являющихся родственниками. Сотрудник учреждения, как сообщалось, заявил, что заключенному будут отдавать только письма от близких. После массовых обращений в связи с цензурой у Шабанова, по словам матери, ситуация стала еще тяжелее.

Затем последовало ШИЗО. В конце июня Шабанова отправили туда на пять суток. Формальным поводом, по словам начальника колонии, стало то, что заключенный находился за бараком без верхней одежды и якобы загорал. Мать обращала внимание: в те дни шли дожди, и было прохладно.

А в начале июля произошел уже эпизод с нападением. По словам самого Шабанова, завхоз одного из отрядов Алексей Крыслов сначала облил его горячим чаем, а затем ударил табуреткой по голове. Шабанов сообщил, что зафиксировал побои в медпункте. Позднее Крыслова отправили в ШИЗО и сняли с должности завхоза. Но даже после этого, судя по последнему письму, ощущение безопасности к Шабанову не вернулось.

25 июня Красноярский районный суд Самарской области отказал ему в освобождении по болезни. А теперь сам музыкант пишет матери, что перестал рассчитывать на исправление ситуации через жалобы и проверки. По его словам, после многочисленных обращений приезжали комиссии, прокуратура и представители ОНК, однако положение не улучшилось.

И отдельно — о матери, которую он видит своим единственным ориентиром. Он понимает, что может звучать наивно, когда говорит об обмене российских политзаключенных и возможности оказаться в одной из стран ЕС. Но именно эта надежда, признается Шабанов, сейчас удерживает его.

Обращение политзаключенного мы публикуем полностью. Это не очередная жалоба из колонии. Это крик о помощи человека, который прямо говорит, что хочет жить, и боится потерять последнее, что удерживает его от окончательной безысходности.

Шабанов Андрей Александрович, 1980 г.р.

ФКУ ИК-10 УФСИН России по Самарской области

«Наверное, самое ужасное, что может произойти с человеком, если он станет безразличным ко всему, что происходит внутри и вокруг него. Но это безразличие обусловлено потерей веры во что-либо хорошее. Можно обозлиться на весь мир и избрать такой путь. Но когда ты не готов выбрать сторону зла, даже будучи на самом дне. При этом всё, на что ты надеялся, никак не оправдывается, и тут ты как будто бы умираешь. Нет ничего, за что можно зацепиться. Всё, что ты пробовал, — тщетно. И понимаешь, что внутри тебя образовывается пустота. От этого становится сильно не по себе, становится очень страшно. Безысходность — самая страшная стадия осознания, что ничего уже не изменить.

Еще в самом начале, когда я отлетел в «обидос» (статус обиженного на зоне. — Ред.), думал, что массовые жалобы, моя инвалидность, шумиха, настойчивость приведут к тому, что органы надзора смогут исправить мое положение. Но уже [прошел] который месяц после жалоб (за две сотни), приезд комиссии, прокуратуры, ОНК — ничего не происходит. Всё это система по подавлению личности, система унижения. Всё пропитано коррупцией, круговая порука, где все повязаны. Никто ничего делать не собирается.

Сегодня 17 сентября 2026 года. Недавно попрощался с мамой, с которой у меня состоялось длительное свидание. Где-то в четыре часа вечера приехал человек из УФСИН после обращения моего адвоката. Состоялся опрос. Но я понял, что всё это профанация. Вопросы были избирательными, ставились так, что ответы были выверены самой системой. Еще были опрошены несколько человек из моего отряда, у которых была задача оговорить меня. Эта система не собирается решать мою проблему.

После обращения генералу ФСИН, который не может решить проблему, то, собственно, кто тогда может? Я понял, что всё тщетно. Понял, что мне быть изгоем со всеми вытекающими последствиями все эти годы. Годы! В моем состоянии и состоянии моей мамы. Мамы — моего единственного и родного человека. Каково ей наблюдать за тем, что происходит с ее единственным сыном.

Мама, ты этого не заслужила. Тебе очень тяжело, тяжелее, чем мне, я знаю, прости меня. Надейся на лучшее, но я ни на что не рассчитываю. Мы виделись совсем недавно, и ты видела, в каком я удручающем состоянии. Видела мои слезы и мое настроение. Подавлен и сломлен. Видела, как я изменился, похудел. Я поник, разбит от безысходности.

Мама, ты до сих пор мой ориентир и маяк. Ты свеча во тьме, что должна помогать идти дальше — отбывать наказание все эти годы. Однако мне страшно, что этого недостаточно. Система подавления и унижения бьет очень больно. Боюсь, я не выдержу.

Это слово, которое греет меня и держит мой разум в тонусе. Мне становится не по себе от мысли, что этого не произойдет. Неужели этот вариант не сбудется.

Самое ужасное, что может произойти, если человек потеряет веру и надежду. И станет безразличным, что происходит вокруг и внутри него. Боюсь потерять веру в человечество, потерять веру в мир. За эти годы в заточении я множество раз разочаровывался — в друзьях, в системе правосудия, в адвокате. Сейчас до сих пор есть чувство незащищенности. Но всё еще надеялся на нечто. На это непонятное нечто, что спасет меня.

Сейчас уже хуже некуда. Я еще живой и хочу жить. Хочу радовать окружающих, я музыкант. Хоть и теряю квалификацию. Я не вижу другого варианта, как попасть в группу по обмену. Хочу порвать эти страницы, понимаю, что пишу наивные глупости. Но где-то там глубоко есть еще огонек надежды под названием «а вдруг». Вдруг это не бред, вдруг это возможно. Вдруг есть люди, которые могут организовать спасение российских политзаключенных, которые находятся в тяжелом положении. Инвалиды, пенсионеры, обиженные. Помогите нам!»