Спецхрень

А говорят, машины времени не существует. В России всё существует! Ибо наши силы безграничны. Но только в движении назад.

Вперед мы не умеем и как-то не особо и хотим. А назад — пожалуйста, сколько угодно. Когда я прочитал пламенную речь замминистра культуры Жанны Алексеевой о возрождении спецхрени (зачеркнуто) спецхрана, я подумал, что проспал 30 лет с лишним, и годы без цензуры мне просто снились. А открыл глаза, новости почитал и успокоился — всё на месте, родное, привычно затхлое, плесенью поросшее. Цитируемый мной в первом абзаце документ вполне можно представить в обороте и сейчас.

Наверное, приснился мне и приказ доживающего тогда последние свои дни Главлита от 1990 года «О ликвидации спецхрана», передававший все книги в общий фонд без контроля и без учета. Впрочем, логика развития невероятно увлекательного дела искоренения «враждебной» литературы и удушения книжной отрасли всегда неумолимо ведет к спецхранам.

Гендиректор Ленинки Вадим Дуда, в которой спецхран теперь воссоздают, жалуется, что работа очень сложная и трудоемкая. Процесс формирования столь необходимой каждому уважающему себя государству структуры находится пока в зачаточном состоянии. Зато в нашем распоряжении есть богатая история советских спецхранов, и она наглядно показывает, в какого монстра может развиться заново рожденное дитя цензуры.

Доступ к нежелательным книгам ограничивали «со старины глубокой», были закрытые фонды и в царской России, но нас интересует явление именно советских спецхранов, которым нынешний и наследует. Они уникальны — прежде всего, своей масштабностью. Их объем трудно себе представить. Советские цензурные списки (а их было немало) включали до 10 тысяч названий.

Историк цензуры Арлен Блюм писал, что в каталогах спецхранов, списках Главлита, циркулярах и приказах число только русских изданий, прошедших официальную советскую цензуру и впоследствии запрещенных, превышает 100 тысяч названий. Что же до общего количества уничтоженных экземпляров, их насчитывалось более миллиарда (!) (и это без учета миллионов книг, просто-напросто уничтоженных в результате массовых «чисток» библиотек разных уровней). Последние данные — за 1987 год: в Отделе спецфондов Российской национальной библиотеки содержалось к тому времени до 800 тысяч единиц хранения: около 27 тыс. отечественных книг, 250 тыс. иностранных изданий, 572 тыс. номеров иностранных журналов, около 8,5 тыс. годовых комплектов иностранных газет.

Конечно, объемы и списки спецхранов постоянно менялись. Что-то становилось доступным, что-то, наоборот, засекречивалось. Но второго неизменно было на порядок больше, чем первого.

Советские спецхраны — воплощение секретности. Засекречивали всё и вся. В 1928 году цензор газеты «Псковский набат» схлопотал, бедолага, выговор: он пропустил в печать… областной план экспорта груздей.

В первые годы революции спецхранов как организаций еще не существовало, но архивисты и библиотекари сами наглухо закрывали фонды именно из-за параноидального режима секретности, вызванного Гражданской войной. Собственно, официальное появление первого спецхрана в 1920 году и было итогом этого режима секретности, институциональным оформлением уже давно существующей на местах политики.

Первые подзаконные акты по спецхрану власть Советов издала в 1920 году. Это «Общие положения к правилам пользования архивными материалами для государственных, научных и частных потребностей». Уже в этом документе устанавливались ограничения: «не выдаются дела, признанные ГУАД (Главное управление архивным делом) не подлежащими оглашению». Причем там имелась важная приписка: «без уточнения», то есть объяснять, почему то или иное издание попало под запрет, никто не собирался. Да и сейчас особо не рвутся.

А первый спецхран был сформирован в Книжной палате. Изначальной задачей образованной в 1917 году Книжной палаты была регистрация печатной продукции и сохранение обязательного экземпляра всех изданий. Ситуация изменилась, опять-таки, в 1920 году, когда палату по постановлению СНК обязали получать по три экземпляра секретной литературы (издания РККА, Реввоенсовета Республики, ВЧК). Это забавно: спецхран изначально предназначался не для ограждения от «вражьих» материалов, а для хранения «своих» секретов. Впрочем, уже в 1921 году спецхран Книжной палаты стал получать эмигрантские газеты и журналы, а в 1922 году — и конфискованные книги, изданные без разрешения цензуры.

Спецхраны в библиотеках были созданы на основе постановления СНК РСФСР от 12 декабря 1921 года. К 1923 году сформировались три более-менее одинаковых спецхрана — в Книжной палате (в 1924 году все его функции перешли к спецхрану Публичной библиотеки им. Ленина), московской библиотеке Румянцевского музея и в петроградской Публичке.

Таким образом, спецхраны всегда имели несколько задач. Наряду с прямой цензурой власть также обеспечивала секретность. Кстати, и большинство документации по спецхранам имело гриф «секретно».

А в 1923 году спецхраны перешли в ведение нового органа, название знакомо всем, кто застал СССР: Главное управление по делам литературы и издательств, сиречь Главлит. Процесс централизации управления архивным и библиотечным делом на этом был более-менее завершен, система выстроена.

Инструкция для Главлита (разумеется, секретная) была разработана агитпропом ЦК. Первые пункты в ней гласили: «а) Главлит в области художественной литературы, по вопросам искусства, театра и музыки ликвидирует литературу, направленную против советского строительства; б) литературу по вопросам философии и социологии ярко идеалистического направления не разрешать; в) литературу по естествознанию явно не материалистического направления не разрешать; г) из детской и юношеской литературы разрешать к изданию лишь литературу, способствующую коммунистическому воспитанию; д) из религиозной литературы разрешать к печати лишь литературу богослужебного характера».

Библиотеки должны были руководствоваться нормативными актами Главлита и его бюллетенями — разумеется, совсекретными. Арлен Блюм приводит образцы такого документа: «Бунин И.А. Крик. Сб. рассказов. Берлин, изд-во «Слово», 1921. Претенциозный сборник натуралистических рассказов, пытающийся в природной жестокости русского народа найти обоснование революционной катастрофе».

В 1925 году отдел печати ЦК определил «список враждебных эмигрантских издательств, книги коих, независимо от их содержания, не пропускаются в пределы СССР», пишет историк Михаил Зеленов.

Фонды спецхранов неуклонно расширялись: политические издания дополнились популярной, художественной и исторической литературой. В спецхранах оказались, например, зарубежные издания «Пиковой дамы» А.С. Пушкина и даже «Развитие социализма» Ф. Энгельса.

В годы отказа от нэпа, индустриализации и коллективизации спецхраны сыграли еще одну, совсем уж подлую роль. Дело в том, что началась борьба Сталина с оппозицией, и здесь требовались не только репрессивные методы. Их ведь нужно было обосновать, найти предлог для преследований. И тут-то как раз спецхраны показали себя во всей красе, ибо именно в них хранились документы о прошлом партийцев. Ох, это было очень кстати! Еще в 1926 году Сталин использовал архивные документы Зиновьева и Каменева от 1917 года для их политического опорочивания. Так спецхраны стали еще и инструментом политической борьбы и проводниками советской идеологии.

Конечно же, спецхраны и Главлит всегда существовали в теснейшей связке с ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ. Где секретность, там и органы.

Еще 28 января 1918 года декретом СНК был образован «Ревтрибунал печати», в чье ведение поступали «преступления и проступки против народа, совершаемые путем использования печати». В качестве мер наказания были предусмотрены «лишение свободы, удаление из столицы, отдельных местностей и пределов Российской Республики». Этот новый судебный орган действовал рука об руку с ЧК.

Архивисты, библиотекари и чекисты вместе работали над выявлением «врагов народа» (и сами оказывались в их рядах). Содержание фондов секретных отделов, доступ к материалам спецхрана — всё это подлежало согласованию с органами. В 1937 году руководство Центрального архивного управления адресовало вопрос о том, как надлежит распорядиться архивами врагов народа Рыкова, Бухарина, Радека, Енукидзе и др., не гражданским руководителям и даже не партии, а наркому внутренних дел Николаю Ежову.

В годы Большого террора материалы спецхранов играли большую роль в получении доказательной базы против репрессируемых. В какой-то момент в архивах только и занимались тем, что выдавали справки и материалы по запросам НКВД; о научной работе речи практически не шло.

В библиотеках с 1920-х множились закрытые фонды. Был даже такой фонд с говорящим названием «массам не давать». Туда попадали выписанные из-за границы исследования и мемуары эмигрантов; вся литература о политическом положении в СССР и партийной борьбе, книги о социал-демократическом и коммунистическом движении в Европе… Книги по истории были под особо пристальным вниманием. Так, изымались из обращения книги академика Е.В. Тарле.

В последующие годы списки изымаемых и подлежащих хранению в спецхранах книг только увеличивались — буквально с каждым процессом. После убийства С.М. Кирова в декабре 1934 года политбюро ЦК ВКП(б) решило изъять из библиотек все книги и статьи Зиновьева, Каменева и Троцкого, затем — книги всех авторов — фигурантов многочисленных «троцкистско-зиновьевских» дел, затем — все книги, в которых упоминаются такие авторы и, разумеется, сама эта троица.

Например, угодила в спецхран некогда знаменитая книга Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир». Джон Рид — американский журналист, горячо симпатизировавший большевикам, и очевидец событий 1917 года. Он умер в России в 1920 году от тифа, похоронен у Кремлевской стены. Предисловие к книге писал лично Ленин, но Сталин в какой-то момент счел, что Рид слишком увлекся изображением личности Троцкого и его роли в революции. И книга полетела в спецхран аж до 1957 года.

К концу 30-х годов от внутрипартийной оппозиции, даже мифической, не осталось и следа, и роль спецхранов вновь изменилась. Они стали, по существу, партийным органом: с января 1938 года изъятие каждой книги и журнала проводилось только с разрешения аппарата ЦК ВКП(б). В эти годы появились спецхраны в музеях… А архивы передали НКВД. Да и Главлит находился в подчинении МВД, правда, недолго, всего несколько месяцев в 1953 году.

Можем резюмировать:

Сейчас мы с вами наблюдаем нечто похожее, хотя некоторые различия, конечно, есть.

Попытки ограничения доступа к книгам в современной России начали внедряться в практику с 2010-х годов, но долгое время цензура имела точечный характер и опиралась на реестр экстремистских материалов. Первые списки на ограничение доступа к книгам «иноагентов» появились в конце 2022 года. А первый законопроект, ограничивающий доступ к книгам, появился только в 2024 году. Тогда группа депутатов во главе Еленой Ямпольской (ныне советник президента, тогда занимала пост главы комитета Думы по культуре) всячески проталкивала инициативу об ограничении доступа к украинской пропагандистской литературе в библиотеках так называемых «новых территорий» и об особенностях хранения книг, написанных «иностранными агентами и экстремистами». Закон прошел первое чтение и вдруг забуксовал. Он так до сих пор и не принят.

А что с законностью? Да ничего. У большевиков были хоть нормативные акты, а у нас… Гендиректор РГБ Вадим Дуда сообщил, что работа по формированию «спецхрана» началась как раз в 2024 году по поручению Минкультуры. И то, что делает сейчас РГБ, по содержанию под копирку повторяет положения инициативы Ямпольской: ограничение доступа к украинской литературе и, судя по всему, «иноагентской». Только оформлено это всё внутриведомственным распоряжением, которое, кстати, в публичном доступе отсутствует (или его очень трудно разыскать, я вот не нашел. Секретность?). Выходит, обошлись без закона.

Что нам вообще известно про новый спецхран? Не очень много. Еще в конце 2025 года в интервью «Ведомостям» Дуда сообщил (а в июне 2026 года подтвердил), что РГБ запустила «спецхран русофобских книг» из новых регионов. По его словам, туда попадают «откровенно националистические» и искажающие историю издания, которые «были давно отпечатаны на территории Украины и остались в библиотечных фондах Донбасса и Новороссии».

Дуда подчеркивал, что

«Есть там и произведения, которые грубо манипулируют историей. Например, книга «Войны России против Украины с XI по XXI в.», что само по себе звучит как абсурд», — говорил гендиректор Ленинки.

Приводил он тогда и описание процесса отбора книг в спецхран. Первичный отбор лег на плечи библиотекарей городов так называемых «новых регионов», прежде всего Донецка и Луганска. Отобранные ими издания рассматриваются экспертным советом при РГБ. Если этот совет решает, что книги имеют «русофобское содержание», то один-два экземпляра попадают в «спецхран» Ленинки.

Замминистра культуры Жанна Алексеева на полях Петербургского международного юридического форума (ПМЮФ) заявила, что российские библиотеки перестали пополнять фонды книгами авторов-«иноагентов». «Мы полагаем недопустимым использование информационной продукции, произведенной иноагентами, при проведении книжных выставок и культурно-просветительских мероприятий», — добавила она (на самом деле это «наш ответ Чемберлену», то есть жалобщикам от книжной отрасли на то, что цензурное законодательство грозит библиотекам огромными потерями).

Итак, каким изданиям грозит спецхран? Литература, изданная в Украине. Литература историческая, в особенности военно-историческая. Широчайшее толкование можно придать «приписыванию русским людям нелицеприятных качеств»: океан возможностей. Вероятно, книги «иноагентов». Что ж, выбор широкий.

Особо отмечу, что все эти книги официально не запрещены. Решений судов по ним нет. В реестры они не входят, в том числе в список экстремистских материалов. Даже гендиректор Ленинки признал, что книги из спецхранилища формально не подлежат ограничению. Просто Дуда считает необходимым минимизировать их присутствие в публичных фондах.

Возникает вопрос: а это вообще законно, даже по нынешним нашим меркам?

И вообще — каков объем нынешнего спецхрана? Дуда любезно предоставил эти данные. В ноябре 2025 года он сообщил, что в новом спецхране содержится 10–12 тысяч экземпляров «русофобских» изданий. В июне он привел уже другие данные: порядка 18 тысяч изданий. Так что мы наблюдаем уверенную динамику роста со скоростью 6–8 тысяч изданий за полгода. Ну не миллионы, конечно, но резво стартовали.

Еще один момент. В советские годы в спецхран попадали (или уничтожались вовсе) все книги, в которых так или иначе упоминались репрессированные. Например, два стихотворения польского поэта Бруно Ясенского попали в вышедшую в 1932 году антологию польской поэзии. Его расстреляли в 1937 году, и антология попала в спецхран. Книги одного из самых цитируемых ныне в России писателей Джорджа Оруэлла десятилетиями были строжайше запрещены. Имя его не могло появиться в открытой печати даже с целью охаивания (приключения книг Оруэлла в СССР могут послужить материалом для отдельной большой книги. Например, роман «1984» распространялся не только там- и самиздатами, но был вполне официально переведен на русский в язык в 1959 году — исключительно для высшей партийной элиты, слабо разумевшей «по-аглицки». Это специздание даже в спецхраны не попало, рассылалось сугубо адресно).

«Частым поводом для запрета книг был, говоря на литературоведческом жаргоне, так называемый конвой (вспоминается в связи с этим сочиненный кем-то в годы застоя пародийный лозунг: «Искусство идет впереди, конвой идет сзади») — то есть предисловия, послесловия, вступительные статьи или примечания лиц, подвергшихся позднее политическим репрессиям», — писал Арлен Блюм.

И что мы наблюдаем сейчас? Списки попавшей в спецхран литературы Дуда обещал опубликовать на сайте Национальной книжной палаты, но они пока там отсутствуют (опять секретность?). Но там есть «деструктивный» список «иноагентских» изданий, где обозначены не только книги авторов-«иноагентов», а всё, к чему «иноагенты» вообще имели отношение: предисловия, переводы, вступления, комментарии. Это в чистом виде «конвой» — шаг вправо, шаг влево…

В общем, можно сказать, что

И еще одно, напоследок. Более всего не хотят говорить о цензуре сами цензоры. Само это слово «в Советской России попало под запрет: с конца 20-х годов слово «цензор» стали везде заменять эвфемизмами: «уполномоченный при издательстве», «редактор».

Его не шибко жалуют и сейчас. «Мы не занимаемся цензурой в том смысле, в котором это пытаются представить. Наша задача — аккуратно и бережно собрать эти издания в одном хранилище, предназначенном для научной и исследовательской работы. Это не акт уничтожения, а акт сохранения», — пишет гендиректор Ленинки в своем телеграм-канале.

Понимают они, значит, какая стыдоба выходит. Но вы же сами назвали новый старый способ сохранения «спецхраном», никто за язык не тянул. И были абсолютно правы. Он и есть.