«Нас покориться никто не заставит»

Ниже — судьбы людские конца этих времен (данных нам). Два письма (в тюрьму и из тюрьмы), две женщины, одна беда. Одна на всех? Не знаю, всеми ли это так ощущается, но эта реальность здесь, между нами, вокруг нас, и вот этот напряженный и драматичный диалог в письмах и в том, что осталось за их полями, — лишь краешек, пара мгновений сегодняшней яви.

Кому-то эта переписка покажется полной недомолвок (а фигура умолчания — та самая беда), но нет, здесь уже нет никакой политики, нет репрессий, мировоззренческих сшибок, а есть только сочувствие и решимость, дружественность и мужество. И это не рефлекторные попытки противостоять беде и поддерживать падших, всё уже гораздо глубже, здесь — прочувствованное, осознанное, принятое. И — без компромиссов. Или — или. «Русские женщины», княгиня Трубецкая пресекает все увещевания генерал-губернатора в Иркутске: «Но долг другой, / И выше и святей, / Меня зовет. Мучитель мой! / Давайте лошадей!»

Ольга Малышева, в прошлом учитель-словесник в школах Ленска (Якутия), жила в барачном доме на улице Нюйской на выезде из города рядом с кладбищем. Муж, сын, дочь. Она была хорошим учителем: я наводил справки, и вот только что один человек, сейчас уже в возрасте, рассказал мне, что до сих помнит, как 17-летним внезапно попал на ее урок. Он учился в другой школе, стояла весна 1992-го. Малышева рассказывала десятиклассникам о священнике Александре Мене. «Помню, мне там было очень хорошо: атмосфера теплая, почти домашняя, и в то же время одухотворенная, слушали ее все не шелохнувшись». Спустя 10 лет, осенью 2002-го, он увидел ту ленскую учительницу на канале ТВС — в репортаже с улиц Калининграда сразу после «Норд-Оста»: «Отвечала, подловленная журналистом, причем очень здраво: что информацию будут дозировать, а нежелательное и вовсе не давать. Нашел ее и написал ей тогда, она ответила: не думала, что это центральный канал, посчитала за местное ТВ».

Сын ее в 90-х улетел учиться в Петербург, затем и все они переехали — еще до катастрофического ленского наводнения 2001 года — на родину мужа в Калининград. И к сыну поближе.

Учителем уже не работала, была корректором в конторе, печатавшей местные законы, потом — пенсия. Продолжала писать стихи и музыку к ним, пела, играя на баяне. Участница, вероятно, всех протестных акций в городе. Однажды, в 10-х годах, фото, где она (на согласованном властями пикете!) держит плакат с перечеркнутым Путиным и надписью из двух слов, ныне запрещенной, много где напечатали. Протокол, суд. Она подала встречный иск — о компенсации морального вреда за незаконное составление протокола. И через два года выиграла. Моральный вред оценили в 5 тыс. рублей.

А защищала и ее, и практически всех участников протестов адвокат Мария Бонцлер. С ней они всегда бились до конца, доходили до ЕСПЧ.

И это было еще до начала того, против чего Ольга Валентиновна Малышева, собственно, протестовала, отчетливо понимая, что это случится.

Ее родные, включая детей, — хоть она не ошиблась и всё вообще происходило так, как она говорила, — ее уличной активности пугались, прекратив с ней со временем отношения.

— говорит Ольга уже из-за границы. Она долго сомневалась, стоит ли ей уезжать. Но ее товарищи шли в тюрьму. Пересылая мне свое письмо Марии и ее ответ, Ольга пишет: «Сижу тут, одни болезни да слезы, да общежитие это… Сколько той жизни, что осталось-то? Я старше Маши… И я уехала именно потому, что знаю: тюрьму мне не выдержать физически». И цепляет к фразе эмодзи «100» (процентов).

Адвокат и правозащитник Мария Бонцлер прежде не раз комментировала «Новой» дела своих подзащитных, а когда пришли за ней самой, «Новая» (и не только она) написала о ней немало; повторять не буду. Вменяют ей госизмену, в СИЗО она, с ее серьезными заболеваниями, уже больше года, с 29 мая 2025-го.

Письма пересылались через правозащитника Вадима Хайруллина — он в Калининграде помогает тем, кто сидит, кого сажают, кто вышел. Сам отсидел один год за участие в неразрешенном митинге в те времена, когда сроки еще давались вот такие. Теперь выступает в судах, производит денежные сборы, оказывает материальную помощь. Малышева ему дала свое письмо, он отправил, переслал ей ответ Бонцлер.

Ольга Малышева:

«…Маша, ты же помнишь, я кратко говорить учусь, но не очень умею. Вот когда мы с тобой снова встретимся и рядом сядем, я тебе много чего про тебя расскажу… договорились?

Начиная с того, как познакомились.

Я ж всё помню, конечно.

Молодая ты была тогда… А сейчас все мы старше стали на целые жизни.

Удивительно в тебе мне всегда главное: как в одном человеке вмещается так много, так много силы, желания жить, жажды жить! Желания добром наполнять мир всеми силами. Помогать каждому, каждому. Делать и делать и делать, работать и работать и работать.

Кажется, в тебе какой-то вечный двигатель.

Не слышала от тебя слов усталости. Никогда.

Никакого нытья.

Констатация фактов: вот, мол, в больницу пришлось.

А нытья — нет, нисколько.

Такое чувство, что ты не даешь себе жалеть себя. В уголок так, знаешь — и, ох, как мне себя жалко… бедная я несчастная… Что ж мне вот такое и этакое… И прочие эти сопли.

Удивительное свойство сильного человека. Просто ну очень этим восхищаюсь в тебе.

Это очень важное, ценное, необходимое умение. Не ныть над собой.

Ты сама себя создала и направила на то, что сама считаешь самым важным для себя.

И дело такого масштаба, что я и не знаю, кто еще мог бы по этому пути пойти, и идти, продолжать идти, хоть всё многократно усложнилось, и дорога каменистая, и ухабы, и тяжко-то как… А ты идешь и идешь себе, и словно бы… помнишь у Маяковского?

«А вот идешь — взялось идти,

Идешь — и светишь в оба!»

Маша. Я очень люблю одно высказывание. Оно, наверно, по смыслу есть во многих вариантах, а мне вот этот запал в меня давно.

Бог не по силам креста не дает.

Ты это понимаешь.

Сама в себе это знаешь.

Я это поняла. Особенно когда корректировала твою книгу.

Там про другую религию. Казалось бы.

А по сути, об этом тоже.

Мы с тобой это знаем.

Что своими силами человек может много, но — несравнимо больше он может, когда он с Богом.

Испытания или сложности или что дается — значит, дается и сила. Сила это нести. Сила это пере-нести. Вы-нести.

Маша, какая ты…

Кланяюсь тебе.

Маша. Вот одно: ты всегда в любом видишь хорошее, ищешь человека в каждом.

В этом сила и в этом много, много правды.

Я так хотела бы, чтобы ты это помнила: что ты это умеешь.

И это и другому словно даешь шанс в себе человека помнить.

И при этом самой себе напоминаешь: внутри другого может быть крошечный свет.

От этого и тебе самой легче. Когда напоминаешь себе об этом. Тогда можно иногда выдохнуть на секунду, может быть. Чтобы следом снова набрать воздуха — и дальше.

Дальше. Дышать и — жить.

Ты умеешь это. Напряжение и расслабление.

Маша, пусть сейчас это всё.

Остальное, многое, очень многое — потом.

Я тебя очень люблю. И ценю.

Бог мне дал тебя в трудный момент.

И не раз, снова и снова, ты была рядом, когда мне трудно.

И не знаю я таких слов, чтобы они могли выразить всю мою благодарность тебе.

Ощущаю тебя часто, очень часто.

Маша, ты одна такая. И всё в тебе, все начала и концы.

Обнимаю тебя крепко.

Есть короткое стихотворение у Ахматовой. Оно 1941 года.

«И та, что сегодня прощается с милым, —

Пусть боль свою в силу она переплавит.

Мы детям клянемся, клянемся могилам,

Что нас покориться никто не заставит».

Мария Бонцлер (с комментариями и пояснениями Малышевой):

«Дорогой Вадим! Спасибо тебе за весточку от Оли! Также благодарю, что не оставляешь своей заботой Игоря! У меня всё сложно, обвинение всё липовое, сплошные выдумки. Так, они выдумали, что я была членом правления «Закрытки» (видимо, имеется в виду «Открытая Россия»*, люди между собой называли ее «Открытка». — О. М.) и что 14.01.19 ездила на 8-й съезд ее. Я действительно была в этот день в Вильнюсе, но приехала на «Янтаре» (речь о фирменном поезде «Янтарь» (Калининград — Москва), ходит через Вильнюс, и в те времена он в Вильнюсе останавливался, можно было выйти или, наоборот, сесть в поезд, сейчас всё глухо закрыто, выходить из вагона запрещено, двери не открывают. — О. М.) вечером и на следующий день улетела в Индию. Пожалуйста, найди способ опровергнуть эти байки! (Обращение к адресату объясняется тем, что он уж точно знает, что Бонцлер всегда говорила, что ей как адвокату нельзя ни в какие партии и т.д., так как «мне вас защищать, и я должна быть вне любых партий и движений, ни с кем, нейтральна, сама по себе». Это же ее кредо всегда, и так и было: не вступала никуда и не ездила ни на какие съезды, упаси бог: ей своих дел хватало, юридических. — О. М.)

Дорогая Оленька, очень тронута твоим письмом, я тоже о тебе думаю и очень люблю. Надеюсь, тебе хорошо там, где ты сейчас… У меня всё хорошо, готовлюсь к большой битве в суде. У этих нехороших людей на меня ничего нет! Совсем ничего, одни домыслы. Но, боюсь, им ничего и не надо. Ведь всем понятно, что меня преследуют за мою адвокатскую деятельность. Чтобы другим впредь было неповадно. «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать!» Известная формула. Но я их не боюсь, ни врозь, ни всех вместе. За этот год у меня выработалось полное бесстрашие. Только вот здоровье подводит, теперь у меня нашли еще и диабет (неразборчиво. — О. М.), и теперь у меня потихоньку отнимаются ноги. А это уже плохо. Но я борюсь, с помощью сыновей полностью поменяла терапию, смотрю гликемический индекс и считаю калории. Из рациона (?) вывела всё сладкое.

А что касается Бога и преданного служения Ему, то здесь у меня большие подвижки. Не менее 8 часов в день посвящаю Господу. Принимаю пищу, только посвященную Ему. Так уж получается, что испытания приближают меня ко Всевышнему.

Я по-прежнему весела, спокойна и смиренна. С 4 утра до 10 вечера занимаюсь, пишу письма, уже 4-ю книгу. Если интересно, позвони Славе (Вадим знает), он тебе перешлет. Обнимаю, всегда ваша

Мария Бонцлер. 20.05.26».

Несколько мест в письме заставили меня долго вглядываться, разобрал не сразу и не всё, то же — Ольга Валентиновна.

Малышева:

— Понимаете, у нее нормальный почерк. Не медицинский, совсем неразборчивый, нет, обычно легко читаемый. Теперешний почерк — это показатель ее тяжелого состояния. Она очень напряжена и собранна. Причем по фотографиям видно, что она вообще не имеет возможности расслабиться. Нисколько и никогда.

Всё время сжата. Всё время в себе.

Ее спасает вера. Она держится только этим.

Видели, может, короткое видео? Как она из их машины, которая возит на суды и т.д., пытается спуститься? Там высоко и неудобно, и надо спрыгивать. И она стоит в проеме двери и словно готовится, приноравливается… Как же спуститься?.. И силовик стоит внизу и руку ей протягивает наконец.

И она эту руку отталкивает. И соскакивает вниз… Лицо, искаженное от боли… Ноги же болят, она пишет об этом в письме… И ее фото… Я всё смотрю, какие появляются в Сети, ее фото.

Есть одно. Самое показательное. На ее лице ясно читается, как ей и что она чувствует.

Понимаете, мы с ней близкие были периодами, но по сути всегда, хотя общались от случая к случаю и только по делу.

Я ее чувствую очень, да и знаю за эти годы.

А случайно познакомились и давно. Задолго до протестов. Она тогда была — Комитет солдатских матерей. А у меня сына загребли в армию, выдавали диплом об окончании вуза — и с дипломом повестку в руки! В общем, я бегала, не знала, что делать. Из окна маршрутки увидела плакат комитета.

Война в Чечне шла тогда. Вот и пошла туда. В квартиру позвонила, Маша меня приняла, ну и пошло-поехало.

…В общем, это история длинная, очень нелегкая и для меня драматичная. Ну ладно.

Так вот и познакомились.

Потом другая была жизнь. А через время я с нею встретилась благодаря протестам — она нас защищала в судах.

Книгу писала она недавно, лет пять назад, наверно. Там описала самоубийство ее младшего сына. И как после этого она пришла к вере. И как ездила в Индию. А я эту книгу ее корректировала, редактировала. Но началась ***, и книгу печатать там, где она хотела, уже никак нельзя было. Не знаю, напечатали ли в другом месте или нет.

…Вот это фото. Я подолгу смотрю на нее эту… Понимаете, мы с ней были в разных ситуациях в разное время.

Во времена, когда она организовала Комитет солдатских матерей, был какой-то семинар в Светлогорске, на море… И я помню ее такой — очень ровной, деловитой, улыбчивой.

Она ровного тона голоса человек тогда была.

Помните Настеньку в «Морозко», в фильме? Когда Настенька свирепеет, она на себя не похожа, и голос как не ее… Глупо выглядит. То есть по натуре вот спокойная и милая.

Маша человек была в те времена одной волны. Ровной, спокойной. И при этом чувствовалось — как, знаете… не остановишь ее. Как вода — бежит и бежит река. Не остановишь.

Вот такая.

И когда потом постепенно время менялось… И она книгу написала про военнослужащих, о том, кто как погиб в армии… Это же всё она сама собирала материал! Каждый случай. А ведь это горе, оно на нее выплескивалось от каждой матери.

Я эту книгу бы ни за что читать не смогла.

У меня, мне кажется, лопнули бы голова и сердце.

Ей сил еще придавало, что муж понимал ее, поддерживал. Он же юрист был.

Ну, он мне казался проще нее… Я его совсем мало видела. А потом стал болеть. То одно, следом другое. Всё серьезно очень. Онкология, и потом еще инсульт. Или в обратном порядке, я не помню. Ну то есть всё свалилось, всё самое тяжелое на него, так ведь это — на нее!

И я заходила по делам, видела, она купила какие-то аппараты. Я: «А это что?» Она: «Это Володе. Мы с ним это делаем, и ему полегче, ему помогает. И это тоже, и это…» Объясняла так.

Я видела, что она тогда работу ни на сколько не прекращала, суды за судами… А бегом к Володе, и максимально всё для него.

Ей вера давала понимание, что потеря его физически — это не самое страшное. Она как-то вот, знаете, она человек служения, вот что.

Она сама искала, сама и находила, чему служить и кому.

Мужу и семье, да.

И нисколько не меньше — Делу, Справедливости.

Вот человек. Про таких сейчас у виска пальцем крутят. Человек за Совесть, за Добро.

Ее сын, который с собой покончил, я его помню пацаном, примерно полтора-два годика ему было.

Босиком голеньким бегал по квартире. Она веселая такая тогда была…

Те сыновья старше, а этот от этого мужа, малышик.

Как может мать найти сына ***[способ самоубийства; запрещено РКН]?! Как?! Она про это в книге написала.

И потом нашлась сразу как-то вера, религия, и люди с нею рядом те, с этой религией… В книге об этом написала она.

…Она такая, знаете… По-женски она была всегда для мужчин притягательная. Она свое говорит, делает — а они смотрят открыв рот… И в жизни, и в Сети. Писали. Ну, притягивала, обаяла, магнетизм женский, он словно сам, помимо ее воли, в ней. Любила одеваться, сколько помню, все те времена. И украшения разные. Даже на судах выступала уже на наших (протестных активистов Калининграда), и я смотрела, думала: ну ничего себе, еще как-то и про серьги подумала… Нарядилась. Я как-то строже в этом, и мне казалось, она словно, по одежде глядя, такая… несерьезная, что ли. Со стороны может показаться, если ее не знать и судить по тому, как одевалась.

Вот внешне такая, а внутри-то совсем другое. Сильное.

Вот мой подзащитный, он такой хороший, он вот то и это, вы поймите, он же хотел так и так… Я слушала и думала: ой, ну что за детский лепет, одни эмоции. Мне казалось, надо эмоции выключать, давить фактами. Напирать аргументами. А из нее эмоции прямо потоком! На суде!

А потом она постепенно менялась. Очень.

Время менялось. И она менялась.

Осознание, наверно, ответственность. Это тяжкий груз.

Она несколько раз при ребятах наших говорила, что на нее покушения были.

Машины за ней ездили, следили.

Еще было, что пытались сбить машиной.

Она говорила — ну, ребята улыбались так: да что вы, Мария Владимировна…

Она испугана была, я помню это.

…Маша человек такой, понимаете? Ей житейские «бла-бла» ни о чем неинтересны. Ну она с кем-то общалась и так. С родней, и какие-то были знакомые женщины.

Но у нее другое. Она же, как мы все, чокнутая на идее помогать людям.

А время на «бла-бла» где же брать, когда ты со своей идеей во всём живешь.

Вот вера была ей прямо по душе и помогала.

Она в выходные куда-то уходила, где-то они собирались, и там эта индуистская их община или типа того, там служения шли. Она этим жила прямо. В книге об этом много написала она.

…Я ее чувствую. Она меня поразила — в письме ее к сыну Славе. (Он давал письма Косте Рожкову, журналисту, сейчас в Сети пишет, а когда-то и на бумаге издавался «Свободный Калининград». Вот он пишет всегда о Маше и не только — обо всех наших делах в Калининграде, ходит на суды и пишет. И Слава, сын Маши, давал разрешение письма ее печатать в «Свободном Калининграде».) Там была ее мысль, я не могу никак до сих пор привыкнуть к ней… Она пишет: «Я Бога просила совершить подвиг. И вот Он мне дал. И я готова к этому… Никто меня не сломит».

…Так вот Маша после гибели младшего сына, а их трое у нее, она так, что, мол, мне нечего терять, а и жить незачем. Такое было. А верой вот спаслась.

…Мы в общем разные во многом, очень разные. Ну а в чем-то вот да, очень похожи.

Да, мы все маргиналы.

Маша — очень хрупкий человек. И одновременно — очень сильный.

Вот уживается так в человеке.

И мы похожи этим.

И она болеет, и по больницам всё, и я так.

Без конца физически болеем.

Ну как-то одновременно и невзирая на всё очень ощущаем, что нельзя жить этим, телесным жить нельзя. Есть другое. И оно несравнимо важнее».

* Генпрокуратурой РФ признана нежелательной организацией, чья деятельность прекращена.