Колониальная весна

Письма из мест заключения редко приходят с какими-то «новостями» в привычном смысле. Это скорее свидетельства не столько о событиях, сколько о самой «ткани жизни» внутри тюремной системы, где человека постепенно сводят к «единице учета». Когда стало известно об этапировании журналистов, осужденных по делу ФБК*, «Новая» разослала им письма в колонии. Ранее мы выпустили ответ Артема Кригера. Сегодня публикуем письма от журналистки SotaVision** Антонины Фаворской. Помимо них по делу осуждены Сергей Карелин и Константин Габов. Все четверо получили 5,5 года общего режима за журналистику.

Антонина оказалась под арестом в марте 2024 года: сначала — десять суток за «сопротивление полиции» после съемки на Борисовском кладбище, затем — уголовное дело, после которого ее уже не выпустили. Следствие сочло ее профессиональную деятельность — участием в «экстремистском сообществе». Фаворская освещала судебные процессы по делу Алексея Навального, в том числе заседания, проходившие по видеосвязи с колонией в поселке Харп за Полярным кругом, где он отбывал наказание по делу об «организации экстремистского сообщества».

В феврале стало известно, что Тоню этапировали в костромскую колонию. Теперь, как она сама это называет, находится прямо в «колониальной империи». Ее письма в нашу редакцию — не только о быте, хотя и о нем тоже: о бесконечных очередях, тумбочке вместо стола, марш-бросках с баулами, из которых состоит вся твоя прежняя жизнь, и о правилах, регулирующих буквально каждое движение. Но важнее — о другом.

О том, как в одном пространстве стираются различия между «политическими» и «обычными» заключенными. О том, как человек учится выживать без личного пространства и находит его внутри себя. О странной, почти упрямой способности замечать красоту: в мартовском небе над колючей проволокой, в березах за забором, в солнечном свете, который «дотягивается» до табуретки в отряде. И о том, как среди шума, ругани и дисциплины возникает что-то похожее на порядок или, по крайней мере, на смысл. Эти письма — о жизни, сведенной к минимуму, и о попытке этот минимум не отдать.

Кравцова (Фаворская) Антонина Юрьевна, 1989 г.р.

ФКУ ИК-3 УФСИН России по Костромской области

Чтобы мои ответы не потерялись во «ФСИН вселенной», буду отправлять частями. Этап прошел на удивление быстро по сравнению с тем, что испытывают заключенные, которых отправляют в Пермь или Новосибирск для ожидания «законки» (решение после апелляции на приговор). Всего лишь четыре дня с остановками в Ярославле. Все это терпимо, и я просто не имею права жаловаться, зная, какой этап был у Алексея Горинова и Алексея Липцера. Зная, через что прошла Ника Слободчикова, которую этапировали из Москвы в новосибирскую ИК. Зная, как этапировали заключенных во время ГУЛАГа.

Не оглядываясь и не останавливаясь. Что не смог взять, то осталось на перроне, и удача, если кто-то помог донести вещи из числа других заключенных. Но рассчитывать можно только на себя. И всем тем, кому предстоит этап, я советую не повторять мои «подвиги» и брать столько, сколько можешь донести за один раз самостоятельно. Я не смогла распрощаться со многими документами по уголовному и административному делам, с 16 книгами, тетрадями, исписанными лекциями и стихами известных поэтов, с любимыми письмами, фотографиями и текстами песен, со своими рисунками и дневниками. Со всем тем, что составляет мою жизнь, поэтому несла эту «жизнь» на себе, словно я Шварценеггер. А потом половину из этого изъяли. Так моя «тяжелая жизнь» осталась в камере хранения.

28.02.2026

* * *

Весна. Смотрю в окно без решеток на заборы из колючей проволоки, с крыши льется капель, на ярком костромском голубом небе летит равнодушный самолет. Мартовский кот грациозно шагает по водопроводной трубе, спрыгивает в снег и идет на цыпочках вдоль «швейки-фабрики», где трудятся заключенные. В этот момент в курилке кому-то улыбается Женя Беркович, а солнечные лучи дотягиваются до меня, сидящей на табуретке в отряде, и обнимают своим теплом — наконец-то дышится весной!

Вот уже месяц я нахожусь в колониальной империи. В той новой жизни, где заключенные всех мастей и тяжестей содержатся вместе. Ты пьешь кофе, спишь, моешься бок о бок с убийцами, наркоторговцами, ворами, осужденными за коррупцию, мошенничество, по террористическим статьям, за экстремизм, «фейки» и шпионаж… Но это все не имеет значения. За спиной бесконечной песней несутся сплетни, кто кому что сказал, не туда встал, не так положил.

Колония — это место тотальной уравниловки. Молодой, пожилой, экономический, насильственный, политический. Здесь ты одинаково выполняешь зарядку в 6.15 утра, одинаково стоишь на плацу в зеленом бушлате на проверке, одинаково ждешь очереди в столовой, где одинаково молчишь, одинаково прорываешься в душ, к раковине, в туалет, к столу, к стулу у телевизора. Одинаково выслушивая матерные трели старосидов.

И ты обнаруживаешь новый тюремный цзен в этой обители бесконечного бытового хаоса и неудобств, где ты делишь один душ, четыре туалета, шесть раковин и два холодильника на зеленую массу зэчек, приближающейся к сотне, и говоришь себе: «Всё в норме. Я справлюсь».

Идущие по отряду люди в броуновском движении обретают логическую структуру, и за атмосферой бегущего безумия ты видишь, как рождается новая галактика из звезд, планет, космического мусора и комет, где все соединено друг с другом глобальным смыслом бытия.

Все, кого кидают из карантина в отряд, переживают свой личный внутренний ад, привыкая к неутихаемому потоку людей, разговоров, ругани, очередей. И ты либо рано или поздно адаптируешься к жизни в муравейнике, где нет личного пространства, кроме твоего внутреннего мира, либо… другого варианта нет. В дурдоме все спокойно.

Бережно заправленные в шесть утра постели манят своей девственной гладкостью, но ни сидеть, ни спать на них до самого отбоя в 22.00 нельзя. Я сижу на своей табуретке, и тумбочка заменяет мне стол. В углу комнаты заключенные обсуждают, как кто-то не помыл после себя унитаз. За окном голые березы неподвижно смотрят на меня и весело подмигивают. Говорят, что те, кто сидит здесь более 10 лет, знают каждое деревце в лесу, которым окружена колония, и с каждым из них здороваются, блаженно покуривая в перерыве от работы. Может быть, и мне пора давать имена этим подмигивающим березкам?

Снег тает. Солнце ослепляет. Вдоль отрядов медленно прохаживаются, аккуратно наступая на ледяную жижу, Оля Меньших и Надежда Федоровна. Пойду и я погуляю. Весна.

12.03.2026

* * *

Снег еще лежит, но уже солнышко греет так, что я загорела, словно на Мальдивах. Сердцем нашей колонии является плац, на котором мы выстраиваемся минимум пять раз в день: на зарядку, чтобы поесть и чтобы нас пересчитали, как цыплят. Перед плацем находится самое главное место колонии — столовая. На ней висит большая желтая вывеска, на которой белыми буквами шрифтом Times New Roman написан главный мотивационный девиз нашего исправительного учреждения: «Только желание и труд приведет тебя к успеху!». В 6.15 мы стоим на утренней зарядке в лучах восходящего солнца, над нашими головами летают чайки, голуби, цапли и сапсаны. 

Вокруг плаца расположены двухэтажные домики отрядов, построенные в 60-х годах. У церкви стоит небольшой военный мемориал со звездой в цветах георгиевской ленты и серыми табличками: «Жертвам нацизма», «Труженикам тыла», «Партизанскому движению» и другие. Но больше всего мне нравится — «Узникам концлагеря».

Одной большой молчаливой гусеницей мы ходим строем по всему этому сюрреализму. А три раза в день с плаца медленной колонной мы всеми отрядами одновременно входим в столовую… Точно на поминки. В полной траурной тишине мы должны зайти в столовую (даже если не хочешь есть — ходить в столовую обязан). В траурной тишине повесить свои бушлаты, молча в давке не придавив соседа, и также молча в траурной тишине встать в очередь на рассадку. Взяв свою казенную пищу богов, мы опять же в тишине должны успеть ее съесть в течении 5–10 минут, пока нам не скомандуют выйти одним словом, как собакам: «Седьмой!.. Пятый!… Третий!» (в зависимости от номера отряда). После выхода из карантина ты в иерархии и со своей интеллигентностью самый последний в очереди на рассадку, а значит, время на еду у тебя самое короткое. Если в столовой кто-то посмел разговаривать, то звучит окрик: «Внимание!» или «Закройте рот!». При этом рассадка останавливается, а если все уже поели, то заключенные сидят за столами до тех пор, пока в столовой не воцарится мертвая тишина, не произойдет катарсис, а может не появится deus ex mahina (бог из машины).

Толкаясь и пытаясь в раздевалке вытащить, молча матерясь, бушлат, уже скинутый на пол, ты снова в тишине должен одеваться и быстро выйти из столовой на плац, построиться и пройти шеренгой по пять человек до нашей авеню, где стоят домики отрядов. Там уже можно расслабиться и ходить вольно.

В отрядах в это время в ругани и очередях моются, стираются, убираются.

• Интересный факт № 1: здесь запрещены пластиковые ножи. Обыкновенный человеческий нож, прикрепленный на замок к трубе в «чайхоне» (небольшой комнатке для чаепития, где три стола, несколько холодильников и ящиков), выдается только на ограниченное время и только на один отряд (на момент написания письма у нас в отряде — 164 человека). Лично я нарезаю сыр и колбасу пластиковой ложкой, и это отдельное эстетическое «удовольствие».
• Интересный факт № 2: в борьбе за раковину, постирав свои пожитки, ты должен повесить их на морозе в ангар на улице или на пару маленьких напольных сушилок в комнате для отдыха, купленных другими заключенными. Эти сушилки всегда заняты и переполнены. Напомню — нас 164 человека. Вешать постиранные вещи на кровать, табуретку или батарею — это рапорт. Поэтому я почти ничего не стираю. Или надеваю полумокрые вещи. И хожу как водяной.
• Интересный факт № 3: наша замечательная форма — зеленого цвета. Но сейчас новая мода — потихоньку выдают и бордового цвета. Мне повезло, и я счастливый обладатель бордо-штанов от «кутюр». И зеленая, и бордовая одежда сделана преимущественно из синтетики, отчего с непривычки чешется вся кожа (на бирке моих бордовых штанов состав такой: полиэфир 60%, хлопок 40%). Но главное, что в холод зэковская форма не греет, а в жару — не дышит и нагревается. «Красота» требует жертв.
• Интересный факт № 4: по п. 41 ПВР УИС держать в тумбочке можно лишь ограниченное количество предметов. За нахождение иных предметов типа крема для рук или носка — рапорт. Все свои вещи ты должен держать в ограниченном по размеру бауле, который стоит в «баульной» — отдельном помещении с многоэтажными секциями, как в камере хранения на провинциальном вокзале или на складе ИКЕА. Чтобы взять крем для рук, ты должен пойти в эту «баульную» (одна на весь отряд) и рыться в сумке, акробатически стоя на лесенке, выждав момент, когда снизу, сверху и по бокам ты никому не помешаешь подойти к сумкам. И так с каждой вещью. Лишний раз лучше ничего не брать и ничем не пользоваться. И быть свободным, как птица в небесах. Или бомжом.
• Интересный факт № 5: с баулами тоже не все так легко. Нельзя просто взять и положить свой носок или крем для рук и уйти. Ибо все вещи в твоем бауле должны быть точно описаны. Ежели при обыске обнаружат предметы, которые ты забыл вписать в опись, то пиши — пропало. Вещь эту изымут и выпишут рапорт. Та же песня с продуктами в холодильнике. Все продукты маркируются датой вскрытия с твоей ФИО. В случае просрочки — все уйдет в утиль. Вот такая веселая баульная: получил посылку и полдня сидишь, все переписываешь, сортируешь, описываешь и запихиваешь в свой бездонный баул и холодильник. Но и в этом есть свой плюс: российская тюрьма — лучшее место для тех, кто болен ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство — Ред.). Приезжайте к нам — и расстройство как рукой снимет!
• Интересный факт № 6: молоко, масло и яйца выдаются только по диете больным СПИДом, ВИЧ и другими заболеваниями. Остальные «здоровые» должны довольствоваться молоком или сгущенкой в утренней каше, на которой ее варят. Или покупать молочку в магазине. Если смогут. Например, «поймать» творог во ФСИН-ларьке — тот еще квест. Идешь в магазин — обвешайся кроличьими лапками, клевером и прочими заклинаниями. Возможно, тебе повезет!
• Интересный факт № 7: помывка производится в бане — большой душевой, которая находится в отдельном здании. Туда ты можешь ходить по графику два раза в неделю на 15 минут. Но чтобы окончательно «замыться» — в отряде есть еще целых два душа на 164 человека, которыми можно пользоваться с 17 до 21.30 (в 19 часов приходит рабочая смена, и надо учитывать, что им после рабочего дня очень хочется помыться). Я не большой ценитель советских очередей, поэтому на спа-процедуры попадаю не чаще двух раз в неделю. Но есть и те, кто в этих очередях живет и купается каждый день.
• Интересный факт № 8: феном пользоваться нельзя. Также нельзя ходить с распущенными волосами. Помыл голову — убери волосы в пучок или косу. И ходи с мокрой головой целый день. Иначе рапорт. Ежели у тебя волосы как у Рапунцель — жди лета. Или переходи на прическу солдата Джейн.
• Интересный факт № 9: телевизор в отряде находится в комнате отдыха. В ней заключенные пишут письма и кассации, читают книги, рисуют, и всё под радостные звуки зомбоящика. Пульта у нас нет. Программу для нашего перевоспитания определяют свыше — наш большой брат. И чаще всего я пишу письма под звуки пропаганды Муз-ТВ и сериалов с ТНТ. Но иногда нам по вечерам включают кино. Однако есть один небольшой нюанс: фильм заканчивается позже, чем мы должны покинуть комнату отдыха, поэтому концовку мы додумываем сами. Такая возможность для творчества и фантазии!

В этой бесконечной мышиной суете, похожей на жизнь в переполненном московском метро в час пик, есть и свои преимущества — это чудное небо, под которым я не гуляла почти два года жизни в СИЗО. Вечером над колонией появляется седая луна и «жемчужные плевочки» — большие яркие звездочки, которые трогательно мигают всем нам — маленьким человечкам на маленькой планете. И стоя на вечерней проверке, я часто думаю, что по сравнению со вселенной вся эта тюремная жизнь бытового ада с очередями, руганью, правилами, баулами, матом — всего лишь тлен.

1.04.2026

* Организация внесена в реестр иностранных агентов, террористов и экстремистов и запрещена в РФ

** Минюст внес в реестр «иноагентов».