«Выходящий, не радуйся!»

В сентябре 1919 года в московском Новоспасском лагере содержалось 269 человек, в основном женщины, почти треть из них числилась за Особым отделом ВЧК. Возраст заключенных колебался в пределах от трех до 72 лет. В списках заключенных в графе «за что осужден» значилось: «за контрреволюцию», «за агитацию против советской власти», «за варку браги», «за проституцию», «за праздношатательство», «подозрение в контрреволюции», «заложницы», «неизвестно».

Тогда же в «Известиях» был опубликован отчет о проверке нескольких московских концлагерей, написанный в духе святочного рассказа. Последуем за анонимным автором.

Итак, Новоспасский концентрационный лагерь:

И вывод:

В 60 раз хуже, чем в тюрьмах Вьетнама

20 мая 1936 года было принято постановление, подписанное лично Сталиным, в котором, в частности, указывалось: «Ввиду непрекращающейся контрреволюционной активности троцкистов предложить НКВД СССР направить в отдаленные концлагеря на срок от 3 до 5 лет троцкистов, находившихся в ссылке и режимных пунктах, и троцкистов, исключенных из ВКП(б), проявляющих враждебную активность и проживающих в Москве, Ленинграде, Киеве и других городах Советского Союза».

Вот и Ворошилов вторил Сталину в июле 1936-го о сторонниках Троцкого, Зиновьева и Каменева, что «это конченный народ, им не место в нашей стране. Эту мразь, ядовитую и мерзкую, нужно уничтожить начисто». Обращаю внимание: речь идет об уже осужденных и отмотавших свой срок, с врагами большевики не церемонились. Но врагов почему-то меньше не становилось, хотя «эту мразь», в соответствии с ворошиловским пожеланием, уничтожали старательно.

Псковский историк Михаил Наконечный 10 лет работал в архивах, изучая вопросы смертности в лагерях СССР. В питерском госуниверситете он защитил кандидатскую на эту тему, затем докторскую в Гарварде, сейчас — профессор в Хельсинки. Мне в «Новой» уже приходилось писать о его исследованиях (опубликованных на Родине), приводить ужасающие цифры и факты. Здесь коротко скажу лишь о том, что исследования Наконечного напрочь разрушали последние иллюзии, согласно которым считалось, что происходившее у нас в целом мало отличалось от мировых трендов (тюрьма, мол, везде тюрьма).

Все сравнения с местами заключения в царской России, которым справедливо ужасались русские революционеры, оказались обескураживающими. Оказывается, Россия конца XIX — начала ХХ века занимала вполне благополучную (если так позволительно выразиться) позицию. 

Российский показатель 1897 года — это уровень смертности шведских тюрем, сопоставимый с уровнем бельгийских, датских и превосходивший (в России он был лучше) показатель французских тюрем конца XIX века. Иначе говоря, в 1897 году никакой «катастрофы» в плане смертности заключенных в тюрьмах Российской империи не происходило, а показатели интересующей нас статистики находились на уровне соответствующих показателей общеевропейских индустриально развитых стран.

Но, скажем,

А в 1937–1938 годах в СССР резко увеличилась смертность на этапах («данными о которой мы пока не располагаем», — пишет Наконечный); в отчетности о движении лагерного населения обращает на себя внимание разница между численностью заключенных, отправленных из лагерей в другие лагеря, и прибывших из лагерей в другие лагеря. В 1938 году она составила 38 тысяч человек. С эшелонов в это время постоянно снимали умерших в пути из-за истощения и обморожения. Скученность в переполненных вагонах, антисанитария, отсутствие отопления зимой приводили к росту заболеваемости, инвалидности и смертности.

Кстати, в общую статистику прямых жертв сталинизма умиравшие на этапе так до сих пор и не попали.

«Общежитие рабочих Северолеса» и другие придумки

Опасения (тогда) зампреда ОГПУ Ягоды, высказанные в 1929 году о том, что «контингент для концентрационных лагерей будет недостаточен», оказались совершенно напрасными. На 1 января 1933-го, по официальным данным, в лагерях содержалось уже 334 300 человек. «Индустриальный бум», охвативший страну в начале 1930-х, стимулировал экономическую экспансию ГУЛАГа. Для удовлетворения непрестанно растущих потребностей в рабочей силе ОГПУ, вопреки установленным правилам, добилось от Политбюро принятия специального решения, которое было оформлено 23 августа 1933 года как постановление ЦИК и СНК СССР о немедленном переводе в исправительно-трудовые лагеря ОГПУ всех лиц, приговоренных к лишению свободы на два года.

Нас в этом постоянно обвиняли, и даже «братья по классу» устраивали забастовки в европейских портах, отказываясь разгружать советские пароходы. Советское правительство, естественно, яростно отрицало клеветнические измышления врагов.

Разделкой и погрузкой экспортного леса занимались Северные лагеря ОГПУ особого назначения, в которых на 1 января 1931 года содержалось 49 716 заключенных. Когда пришло сообщение, что европейская проверочная комиссия направляется в Котлас, место дислокации лагерного управления, был отдан приказ о срочной ликвидации расположенного там Котласского пересыльного пункта. Невольным (в полном смысле слова) свидетелем того, как этот приказ был исполнен на практике, оказался юный тогда заключенный Вацлав Дворжецкий (будущий народный артист РСФСР), посвятивший впоследствии описанию этих событий пару страниц своих воспоминаний. Вот они.

Отступление про Уоллеса

В 1944 году вице-президент США Генри Уоллес (по дороге в Москву через Аляску) посетил Колыму. Уоллеса принимал начальник и хозяин Дальстроя генерал Никишов. Он серьезно подготовился к приему гостей: спилили вышки охраны и убрали колючую проволоку, зэков на три дня заперли в бараках, магаданские магазины вдруг оказались завалены продуктами, причем начальство озаботилось, чтобы эти продукты были не американского, а советского производства. В Самучане на шахте истощенных зэков заменили сытыми вохровцами.

Из рассказа Варлама Шаламова «Иван Федорович»:

Шаламов заблуждался: Уоллес ничего не знал и не замечал. А вернувшись в Америку, написал книгу Soviet Asia Mission, воспевавшую героический труд первопроходцев этого края.

Генри Уоллес писал о том, что «золотодобытчики Колымы — рослые и сильные молодые парни, приехавшие сюда из Европейской России», что «Сталин сделал золотодобычу приоритетной военной индустрией, и люди, работающие в ней, получили бронь». Уоллес был восхищен концертом, «данным местными талантами — балетом полтавской труппы, эвакуированной сюда с Украины», и другими.

Стоит, наверное, уточнить, что за «бронь» была получена «рослыми и сильными молодыми парнями, приехавшими сюда из Европейской России». А так понравившийся вице-президенту «русский директор Дальстроя» Никишов был «одним из самых страшных людей в истории советской Колымы. Он был в крае больше, чем бог. Все знали его установку: «Здесь я и моя жена вольные. Все остальные — заключенные и подследственные». Так описывал Никишова, наверное, самый знаменитый колымский зэк Вадим Туманов.

На Колыме с 1930 по середину 1950-х годов погибло, по разным оценкам, от 250 000 до миллиона человек. При этом количество неопровержимых сведений, касающихся Колымы, до сих пор крайне ограничено. Достоверно известно, что более 8000 только расстрелянных заключенных реабилитированы.

ГУЛАГ: «ознакомительный характер»

Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» пишет:

Как известно, в 2008-м (после широко освещавшейся встречи Солженицына с Путиным) «Архипелаг» был включен в обязательную школьную программу. Вдова писателя, адаптировавшая потом книгу (в четыре с лишним раза сократив), заявила: «ГУЛАГ» был его долг перед погибшими, перед теми, с кем он сидел и кто не досидел. Он встречал там массу талантливых людей, говорил: нас всех повыбило, нас осталось мало — тех, кто выжил. И он считал своим долгом обо всем этом написать. И написал». 

Важная деталь: в кодификаторе содержания ЕГЭ по литературе ни полная, ни сокращенная «школьная» версия книги так и не появилась. То есть произведение в программу вроде бы внесли, но его изучение носит скорее «ознакомительный характер».

Рискну сказать, несмотря на путинское благословение, «Архипелаг ГУЛАГ» в школе не читают.

Через девять лет, согласно ТАСС, на встрече со студентами одного из вузов в Ростове-на-Дону первый заместитель руководителя фракции «Единая Россия» в Госдуме Д. Вяткин заявил, что из школьной программы по литературе следует исключить произведения, которые не прошли «испытания временем» и представляют собой «сплетни в виде версий».

В. Ильяшенко, старший помощник прокурора Магаданской области по надзору за исполнением законов о государственной безопасности, заслуженный юрист РСФСР писал:

Сразу оговорюсь, что хорошо понимаю разницу между «политическими» и уголовниками. Впрочем, и Солженицын к одинаковому отношению отнюдь не призывает. «Отличать политических от уголовных — значит уважать их как равных соперников, значит признавать, что у людей могут быть взгляды. Так даже арестованный политический ощущает политическую свободу!»

Не проверил, сохранился ли в сокращенном для старшеклассников варианте «ГУЛАГа» этот абзац или его вдова сократила Солженицына как маловажный. Впрочем, на ЕГЭ про это все равно не спросят.

«Беременных женщин именовать книгами»

Уже 25 апреля 1922 года секретарь ЦК Молотов подписывает (разумеется, секретное) письмо «Об организации бюро содействия органам ГПУ на местах». ОГПУ тут же издает собственную (очень подробную) инструкцию, в которой конкретизирует поставленные партией задачи:

«В задачи «Бюро Содействия» должно входить изучение личного состава всех категорий работников данного учреждения (конторы, предприятия, все равно — частного или государственного. — П. Г.) в смысле политической их благонадежности, их партийной принадлежности и распределения их по отделам и отделениям данного учреждения».

И конечно же: «Работу свою «Бюро Содействия» ведет в условиях чрезвычайной конспирации».

Приехавший еще молодым в СССР по путевке Коминтерна, выполнявший его секретные задания в Испании, будущий политолог Жак Росси провел в сталинских лагерях, тюрьмах и ссылках с 1937 по 1961 год. Его двухтомный «Справочник по ГУЛАГу» (Лондон, ОПИ, 1987) — исчерпывающей полноты толковый словарь советских лагерно-тюремных терминов. В нем в алфавитном порядке приведены не только слова и выражения, но и географические названия, имеющие отношение к ГУЛАГу.

«Справочник» начинается с термина «адрес».

«С середины 30-х годов слово «тюрьма», «лагерь» и т.п. в адресе заключенных стали заменять «почтовым ящиком» в целях сокрытия быстрого увеличения числа мест заключения и их дислокации.

Засекречивается даже местность. Напр., в начале 50-х годов иностранцы из Зап. Европы, сидевшие в Александровском централе близ Иркутска, получали письма с родины на один адрес, а находившиеся вместе с ними японцы — на другой. В письмах на родину этим заключенным было строжайше запрещено упоминать о климатических и географических условиях… Спустя 30 лет все еще сохраняется этот принцип, и ни в одном адресе заключенного никогда не встречается слово «тюрьма», «лагерь» и т.п.».

Книга В. Хеделера и Ш. Дицша «1940 — счастливый год Сталина» вышла в России в 2011 году в серии «История сталинизма». Приведу из нее большой отрывок.

«Спущены в прорубь»

Новосибирский историк Алексей Тепляков написал уникальную, одну из самых страшных из читанных мною книг. «Процедура: Исполнение смертных приговоров в 1920–1930-х годах». Маленькая книжица в бумажном переплете, тираж не указан. Отпечатана в 2007 году в новосибирской типографии «Сова».

Я спрашивал у автора, как он добыл все эти факты, фамилии, документы, как пробился в закрытые архивы госбезопасности? Оказывается, тогда еще можно было воспользоваться открытыми партийными архивами, где хранились в том числе персональные дела палачей, которых за что-то привлекли к ответственности. А потом и Служба безопасности Украины рассекретила всё, что у нее было, и оказались там копии бумаг со всей страны, приказы и переписка. Можно было съездить в Киев, что и делали все работающие «по этому периоду» историки.

Вот акт от 4 марта 1926 года о расстреле двух уголовников, подписанный комендантом Сибкрайсуда Мерсяповым и членом крайсуда Соколовым, которые отметили (орфография сохранена), что «расстрел ученен вполне правельно и без каких бы то не было форм мучения, а именно: Булгакову сделано 3 выстрела из нагана в затылок и Констанову один. Трупы обоих спущены в прорубь реки Оби в теплушке для полоскания белья, где и приводился самый приговор в исполнение; от приведения приговора в исполнение признаков и следов в теплушке не осталось».

Другой чекист по фамилии Евтушенко расстреливал, но уже на Северном Кавказе, в заброшенных колодцах. Обнаружив у одного из колодцев подозрительные свежие ямы, колхозники их разрыли и нашли трупы в синих рубашках с руками, «связанными тонким шпагатом». Написали в прокуратуру: «Мы, красные партизаны, требуем немедленного расследования… Мы знаем существующие законы Советской Власти, что окольным путем, кто бы они не были в расход не должны пускаться». Колхозники сильно идеализировали законы советской власти, отметил Тепляков.

«Расстрельная нагрузка» на местные небольшие тюрьмы при провинциальных оперсекторах НКВД в этот период была небывалой. В Славгородской тюрьме

• 1 декабря 1937 г. расстреляно 114 человек,
• 2 декабря — 33 человека,
• 3 декабря — 74 человека,
• 22 января 1938 г. — 298 человек.

Собственно, аппарат Славгородского райотдела НКВД был невелик — несколько оперативников и персонал тюрьмы. Поэтому активно привлекали милицию и фельдъегерей. Такие же масштабы казней характерны и для других небольших городов вроде Тобольска, где 14 октября 1937 г. расстреляли 217 человек.

Начальник УРКМ НКВД Марийской АССР Н. Макеев в 1937 г. не только фальсифицировал следственные дела и пытал арестованных, но и допустил расстрел человека, осужденного на полтора года лишения свободы. После выяснения «ошибки» Макеев пытался сфабриковать на расстрелянного дело как на осужденного к высшей мере. В 1940 г. Макеева арестовали и осудили на 10 лет лагерей «за многочисленные нарушения законности в период террора», но уже в конце 1943 г. досрочно освободили.

М. Аришак, возглавлявший райаппарат ОГПУ Александровского района Нарымского округа Запсибкрая, 4 ноября 1933 г. был арестован и отдан под суд за преступную халатность, способствовавшую массовой гибели спецпереселенцев на о. Назино.

Ну и так далее.

Конечно, в повседневную рутину постоянно вмешивались и дела, требующие экстренного вмешательства. Так, 31 июля 1937 года Политбюро было вынуждено отвлечься от злободневных задач, чтобы принять специальное постановление:

В свою очередь, следующему наркому (Берии) пришлось издавать особый приказ с целью ликвидировать последствия вражеской деятельности того же Ежова (как быстро выяснилось, троцкиста и шпиона).

Аресты, например, предписывалось отныне производить в строго индивидуальном порядке, «вынося на каждое подлежащее аресту лицо специальное постановление, в котором должна быть подробно и конкретно обоснована необходимость производства ареста. Отменялась практика составления так называемых справок или меморандумов на арест. Аресты должны быть предварительно согласованы с прокурором».

Кстати сказать, необходимость (наконец) получать санкции прокурора на каждый арест повторяется в каждом приказе и постановлении на протяжении десятков лет. За формальным следованием закону тогда следили строго.

Был в приказе и такой пункт:

Это все означало, что Большой террор закончился. Наступал не то чтобы «малый», но — обыкновенный, повседневный террор.

Это опять из «Справочника по ГУЛАГу» Жака Росси.

«В лагере все нагляднее, проще, четче»

Как писал в 1936 году эмигрант Солоневич, исходным методологическим пунктом, от которого он отталкивался в своем исследовании советской лагерной системы, было убеждение, что «ничем существенным лагерь от «воли» не отличается… Все то, что происходит в лагере, происходит и на воле, — и наоборот. Но только в лагере все это нагляднее, проще, четче».

И опять процитирую Жака Росси. Он тоже утверждал, что

Не зря ведь об освобождаемом зэке говорили, что его просто переводят из «малой» зоны в «большую».

***

Доктор исторических наук Галина Иванова пишет в книге «История ГУЛАГа. 1918–1958»:

Для высшего партийного руководства, как откровенно заявлял нарком юстиции Н. Янсон, отсутствие какого-либо закона (или, наоборот, его наличие) никогда не было помехой или препятствием для реализации намеченных целей. Эту же мысль высказал в 1930 г. на XVI съезде ВКП(б) Н. Крыленко: «Наши законы — это формы, в которые партия облекает свою волю. Эти законы есть не что иное, как указания партии».

Оба, и Крыленко, и Янсон, были расстреляны. Допускаю, они были не худшими из всей «этой мрази, ядовитой и мерзкой», но попали в эту категорию вместе с сотнями тысяч других, куда менее виноватых соотечественников.