«Я никогда не встречал более искреннего и честного человека, чем Сталин»

«Другом нашей страны мог считаться лишь тот, кто умел воспринимать наши слабости как безусловное, хотя и своеобразное проявление силы, кто все наши недостатки, вплоть до чудовищных извращений, воспринимал не иначе как продолжение огромных достоинств», — так писал в 1990 году журналист-известинец Альберт Плутник в предисловии к книге «Два взгляда из-за рубежа». Книга содержала два (по разным причинам) на полвека запрещенных в СССР труда — Андре Жида и Лиона Фейхтвангера.

В списке «друзей нашей страны», тех, кто создавал в том числе образ вождя народов, отдельное место заняли интеллектуалы, надолго ставшие непобиваемым козырем советской пропаганды: Видите, они сами! Пишут! Свидетельствуют! Признают величие!

Отринем очевидное вранье типа якобы черчиллевского: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой». Не говорил этого Черчилль никогда, да если бы и сказал, то что? С сохой принял, с сохой и оставил, с разрухой, с невиданным в ХХ веке голодом, с обескураживающей всеобщей нищетой…

Но другие-то, лучшие умы — Барбюс, Уэллс?.. Приехали, встретились, поговорили, очаровались, написали.

«Единственная страна подлинной свободы»

Прежде всего, что увидели? Даже в 1948 году, когда в Советском Союзе снова голодали миллионы и разворачивался очередной виток репрессий, 92-летний Бернард Шоу утверждал, что «единственная страна подлинной свободы — это Россия», а «величайший из ныне живущих — Сталин».

Описание поездки Шоу сделал писатель Генри Дан:

Приятельница писателя Элеонора О’Коннелл иронично прокомментировала: если бы Шоу жил под властью Сталина, его бы давно уже расстреляли.

Шоу отнюдь не расстреляли. Его восторженного юного собеседника, даже если он и задержался в СССР на десять лет, надеюсь, не расстреляли тоже.

Единственный вопрос: ладно, юный ирландец, а эти что — не понимали, чему аплодируют?

Шоу стоит несколько особняком среди остальных восхитившихся. Советская Россия еще до всякого знакомства с нею была для него некой альтернативной вселенной, воображаемым пространством, где пафосные идеи, которые в других местах были бы немедленно развенчаны, получали полную свободу. К тому же Шоу был вечный циник, на любой линованной бумаге «писал поперек», это доставляло ему особое удовольствие — сказать так, чтобы общественное мнение захлебнулось от негодования (ну как «если Евтушенко против колхозов, я — за»). К тому же — слаб человек!

И сам Сталин удостоил его двухчасовой частной аудиенции, во время которой диктатор был в «очаровательно добродушном» настроении.

Где бы еще власть проявила такое тонкое понимание литературы? Где бы литературу не ценили так — с почетным караулом и знаменами?

Потому-то на вопрос журналиста: «Кого вы считаете величайшим в мире государственным деятелем в настоящее время?» — Шоу дал вполне естественный ответ:

Ну действительно, как еще страна должна встречать такого писателя, даже если в ней просто грамотных меньше, чем встречающих, а читавших этого Шоу вообще по пальцам руки пересчитать можно?

Герберт Уэллс, когда-то посетивший (вместе с Горьким) «рядовую советскую школу», тоже узнал, что ее ученики из всей мировой литературы, оказывается, более всего ценят именно его, Уэллса. У этого гостя хватило самоиронии, чтобы не совсем поверить. Во всяком случае, в знаменитой книжке «Россия во мгле» он снисходительно отнес это преувеличение на счет естественного желания сделать гостю приятное. Или и это — было кокетством?

Я — не Шоу и не Уэллс, но скажу о себе, тоже без лишней скромности. Когда-то впервые приехал в командировку в союзную республику, где по нелепому стечению обстоятельств принимали меня как личного гостя «первого человека». Просто «первый человек», случайно узнав о грядущем моем приезде, обронил, чтобы неизвестного ему корреспондента «встретили» (и, естественно, забыл обо мне, но подчиненные-то этого не знали!). Почетного караула мне не выставили, 

Но именно потому, что не Шоу и не Уэллс, я ни на секунду не усомнился в их лицемерии, поэтому, когда случайно узнал правду, разочарование не было жестоким.

Легковерие же знатных гостей Советского Союза поражает.

В Харькове посетившего СССР видного французского политика, бывшего премьера Э. Эррио сводили в «образцовый» детский сад, на тракторный завод и в музей Тараса Шевченко. Когда Эррио захотел побывать в деревне, его отвезли в колхоз, где его снова встречали активисты и оперативники ОГПУ, на этот раз под видом крестьян. И всюду кормили-поили до отвала. Советская Украина похожа на «цветущий сад», отмечал Эррио в «Правде». «Когда утверждают, что Украина опустошена голодом, позвольте мне пожать плечами».

Поразительно, как люди, ни слова не понимающие по-русски, доверчиво относились ко всем комментариям хозяев!

«Рассмеялся своим добродушным смехом»

Правда, версия о бескорыстии некоторых из них вызывает сомнения.

Лауреат Гонкуровской премии Анри Барбюс с 1923 года был членом Французской компартии и преданным другом молодой Страны Советов. В Москву он приезжал шесть раз и три раза встречался со Сталиным в Кремле. В начале 30-х именно ему доверили написать биографию товарища Сталина. Его захватывающая переписка по этому поводу с руководителем Управления пропаганды ЦК ВКП(б) А. Стецким опубликована в томе «Большая цензура», изданном в 2005 году Фондом академика Яковлева.

Барбюс по мере сил пожелания заказчика выполнил, но издания биографии на русском языке так и не увидел: приехав в очередной раз в Москву, он заболел пневмонией и 30 августа 1935 года умер в Кремлевской больнице. Трехдневная церемония прощания с «преданным другом Советского Союза» проходила в Большом зале Московской консерватории. На его могилу в Париже с Урала «российские рабочие» прислали памятник.

Надгробие было решено установить в годовщину захоронения Барбюса, т.е. 7 сентября 1936 года. «Времени для его изготовления было мало. Главная трудность заключалась в распиловке камней, в их шлифовке и полировке, особенно родонита и яшмы из-за их высокой твердости. Нормы распиловки для них составляли 2–3 см в сутки; нормы шлифовки и полировки — 0,02 кв. м. Благодаря рационализации скорость распиловки увеличили до 8–9 см, а шлифовки и полировки — до 0,53 кв. м.

Последними деталями надгробия стали накладные буквы и цифры, укрепленные на фасадной стороне одного из блоков стелы: «Henri Barbusse 1873–1935», и позолоченные пластинки, прикрепленные к яшмовым блокам, на которых был выгравирован следующий текст:

А вот книгу его, срочно изданную в Москве в 1936 году (судя по выходным данным, обернулись за пять дней — от сдачи в набор до подписания!), тут же пришлось запретить и изъять из библиотек: многие фамилии очень скоро оказались «неупоминаемыми». Оставался один герой. 

Наверное, стоит посмотреть, какие именно черты товарища Сталина казались важнейшими товарищам из ЦК, которые продиктовали писателю все эти характеристики.

«Орахелашвили, знавший (юного) Сосо, дал мне очень точное определение: «он не был ни схематичным, ни вульгарным».

«Он — имя нашей партии», — говорит Бубнов… «Это лучший из старой железной когорты», — говорит Мануильский… «Старые большевики пользуются уважением, — говорит Микоян, — не потому, что они старые, а потому, что они не стареют…» В чем же основная черта его гения? Бела Кун дает прекрасную формулировку: «Сталин умеет взять правильный темп. Он умеет охватить ситуацию».

В разговоре он прост и сердечен. «Его открытая сердечность», — говорит партийный работник, в будущем доктор наук и Герой Соцтруда Серафима Гопнер; «его доброта»… «Его деликатность», — говорит Варвара Джапаридзе, работавшая вместе со Сталиным в Грузии… «Его веселость, — говорит Орахелашвили. — Он смеется, как ребенок».

Еще раз скажу это слово: поразительно! Ни одного факта на всю книжку, одни оценки — причем неизменно в превосходной степени.

«Однажды я (Барбюс. — П. Г.) сказал Сталину: «А знаете, во Франции вас считают тираном, делающим все по-своему, и притом тираном кровавым». Он откинулся на спинку стула и рассмеялся своим добродушным смехом рабочего». Действительно, смешно!

Знали бы кураторы книги и собеседники французского лауреата, насколько быстро отзовутся на их собственной судьбе эти слова, эти характеристики!

«И кто бы вы ни были, лучшее в вашей судьбе находится в руках того другого человека, который тоже бодрствует за всех и работает, — человека с головою ученого, с лицом рабочего, в одежде простого солдата». Этими словами заканчивается книга. Она, конечно, разошлась на цитаты, но полвека пролежала в спецхране.

«Каждый имеет возможность внести свой опыт»

Простительно тем, кто просто задавал приготовленные заранее вопросы. Вот Рой Говард, председатель американского газетного объединения «Скрипс-Говард ньюспейперс», какие к журналисту могут быть претензии?

Впрочем, Говард задает и неудобные вопросы.

Между прочим, полный текст этого интервью 5 марта 1936 года был опубликован в «Правде». Читатели могли посмеяться над тем, как ловко вождь надувал этого капиталиста. Особенно те из читателей, кто знал, сколько советских государственных средств секретно перекачивают той же «созданной американцами» компартии США.

Что же до чисто идеологической пропаганды, то для этого приезжали в Москву другие люди. Скажем, немецкий писатель Эмиль Людвиг, знаменитый автор биографий политических деятелей, Бисмарка, например. Он необходимые вопросы и задаст, необходимые ответы получит. Ему и можно было сказать: «Что касается меня, то я только ученик Ленина и цель моей жизни — быть достойным его учеником».

А так никаких ошибок не допускалось. Другое дело, из 139 членов и кандидатов в члены ЦК («людей, с мнением которых надо особенно считаться»), избранных в 1934 году XVII съездом, 97 были расстреляны, пятеро покончили жизнь самоубийством и один (Киров) был убит в результате покушения.

«Советские люди не представляют себе этого непонимания»

В январе 1937 года свою встречу с Фейхтвангером генсек Коминтерна Димитров зафиксировал в недавно рассекреченном дневнике: писатель был, оказывается, недоволен. «О процессе (имеется в виду «второй» процесс по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра». — П. Г.): 

А вот что записала переводчица Каравкина:

А ведь предупреждали осторожные соратники: как бы и этот еврей не оказался Жидом… Пришлось организовывать встречу писателя со Сталиным.

Но все обошлось в лучшем виде.

Признаюсь, для меня эти строки стали серьезным разочарованием. Легче было считать Фейхтвангера обманутым, наивным, легкомысленным. А оказывается, все он понимал и лгал хладнокровно и обдуманно.

В своей знаменитой книге «Москва. 1937» Фейхтвангер писал:

Кстати, спорят с ним, открывают глаза Фейхтвангеру на происходящее, «не представляют себе его непонимания» исключительно некие «советские люди» и «советские граждане». Сегодня мы можем «расшифровать» их. Это неизменно сопровождающий всех писателей в поездках по СССР Михаил Кольцов, член редколлегии «Правды», руководитель иностранной комиссии Союза писателей, и его любовница немецкая журналистка Мария Остен. Это они врали гостю, «пудрили ему мозги», говоря по-простому.

Знаменитый журналист Кольцов был расстрелян в 1940 году. Остен — в 1941-м.

«Хозяева зловония»

Эта (уже третья) поездка Уэллса в Россию и его встреча с генсеком состоялась в 1934 году. Но куда более интересные вещи начинаются дальше: через четыре года Уэллс принимается за книгу «Ужасный ребенок» (The Holy Terror), в которой создает резкую и оскорбительную карикатуру на Сталина.

Сталин в тексте прямо не упоминается, главного героя зовут Руд Уинслоу по прозвищу «вонючка». Фамилия переводится с английского как «гнойник». С юности его мечтой была власть над миром. Для этого он создает Партию Простых Людей. В начале 1940-х начинается Вторая мировая война (как верно предсказал Уэллс!), он с помощью неких авиаторов совершает мировую революцию, образует Всемирное Государство Простых Людей и становится правителем мира. Он реформирует экономику, «уничтожает власть денег» и дает Простым Людям работу. Повсюду висят его портреты, его именем называют города. Он высказывается по любому поводу, учит строителя строить, а врача — лечить. Но чем больше становится власть диктатора, тем сильнее он боится, страх заставляет его последовательно уничтожать всех, кто может представлять опасность. По всему миру без следа исчезают люди, подозрительных лиц казнят без суда.

Когда один из соратников тирана умирает, распространяется версия, что его отравили, и организуется «дело врачей» (предсказано еще в 1938-м!). Страх — основа всех действий Руда: он ненавидит и боится женщин, он никогда не любил никого, кроме себя. Страх растет: раньше тиран был равнодушен к евреям — теперь начинает бояться «еврейского заговора», и начинаются расправы (здесь Уэллс подчеркивает, что гонения на евреев осуществлялись Рудом по другим основаниям, нежели Гитлером: расизм был Руду чужд, он просто боялся); он был равнодушен к церкви, но теперь видит в ней угрозу и уничтожает священников.

Пробираясь к власти, 

Он установил культ своей личности и уже собирался объявить себя богом, но один из недобитых соратников его отравил, после чего его тело забальзамировали и уложили в мавзолей (надо же, и здесь угадал!), а на Земле установили нормальную хорошую жизнь.

В 2010 году в серии ЖЗЛ вышла книга об Уэллсе загадочного автора «Максима Чертанова». Считается, что под этим псевдонимом скрывается выпускница факультета философии Уральского университета Мария Кузнецова, издавшая рекордное количество (девять!) книг в «Жизни замечательных людей» и получившая в 2012-м премию «Просветитель» за биографию Дарвина.

Другому диктатору сравнение с мясной мухой определенно не понравилось: после того как в Германии прочли «Ужасного ребенка», имя Уэллса было внесено в «Специальный поисковый список по Великобритании», составленный в 1939 году аппаратом Шелленберга и после войны обнаруженный среди документов аппарата Гиммлера. Людей из списка — количеством около 2300 человек — гестапо должно было арестовать немедленно после вторжения в Англию в рамках операции «Морской лев».

***

Одним из немногих, кто не позволил себе обольститься Советским Союзом, оказался будущий нобелевский лауреат Андре Жид. Он увидел всё, что и остальные, но сделал совсем другие выводы.

Книга Жида вызвала бурный протест всех «искренних друзей Советского Союза». Сам он уже в 1937-м был вынужден написать «Поправки к моему «Возвращению из СССР».

Его книги, до посещения СССР широко у нас издававшиеся, снова увидели свет только в перестройку.