Школьная скамья подсудимых 

С удить ребенка в России можно с 16 лет по любой статье Уголовного кодекса. Но если он совершил преступление средней тяжести или тяжкое, то уголовная ответственность наступит раньше — с 14. Список таких преступлений приличный — 32 статьи УК, от кражи и угона автомобиля до теракта и государственной измены. Есть составы преступления, по которым количество осужденных детей только растет, и все они связаны с нарастающими в стране репрессиями. Это госизмена, шпионаж, диверсия, оправдание терроризма, теракт и еще четыре статьи по так называемым террористическим преступлениям. В связи с новыми поправками в УК сроки стали чудовищными — теоретически вплоть до пожизненного, а список преступлений расширился. 

Оставим за скобками вопрос, как стране нужно было заботиться о своих детях, чтобы они решили ей изменить, шпионить в пользу врага и устраивать диверсии. За скобками, потому что они вовсе ничего такого и не думали, а просто по-детски не держали язык за зубами, пускались в подростковые авантюры, пытались что-то взорвать ради «исследовательских» интересов (как и все их сверстники разных стран и эпох), поиграть в романтические «тайные общества», как правило, созданные провокаторами, или тупо заработать денег, потому что нищета, или со страху, который на них нагнали взрослые разводилы. Что они якобы думали и какие цели перед собой будто бы ставили, за них придумали взрослые, у которых свои игры и которым тоже нужны деньги. Итог — за прошедший, например, сентябрь 46 подростков признаны «террористами» и «экстремистами». Это рекордный прирост за время существования реестра Росфинмониторинга. Самым юным фигурантом списка стал 14-летний Юрий Забруллин из Челябинска. Спустя два месяца стало известно, что «рекорд» обновлен: в реестре террористов и экстремистов появились данные Тимофея Мамошкина, которому только 20 сентября этого года исполнилось 14 лет. За что он там — неизвестно. …И вот здесь мы как раз наткнулись на главное слово — «неизвестно». 

Единственный официальный документ, который поможет узнать о том, кто, вероятно, стал новым несовершеннолетним заключенным, — это внесудебный, ведомственный список Росфинмониторинга, который к отправлению правосудия и к следствию не имеет никакого отношения. Внесенные в этот список — не факт, что оказались за колючей проволокой, а те, кто оказался, — не факт, что туда внесены. То есть точно опять-таки никто не знает. Но здесь придется отступить от развития мысли и повторить капслоком: 

Случаев, когда ведомство, о котором в Уголовно-процессуальном кодексе не говорится ни слова, вычеркивало кого бы то ни было из списков, широкой публике не известно. Там до сих пор числятся умершие люди, как, например, Алексей Навальный. То есть у ребенка, попавшего в этот список, просто отнимают будущее. Что касается осужденных на реальные сроки заключения — никакой статистики нет. Никто не знает, сколько таких детей. Здоровы они или им срочно нужна медицинская помощь. Сколько из них имеют доступ к адвокатской помощи, а сколько нет. Где они содержатся, с какого времени, в каких условиях, есть ли родители и есть ли у этих родителей деньги и желание помогать. Никто не знает их сроков. И даже имен.

Потому не знает, что государство «заботится» об их психологическом состоянии и будущем (жаль, что буквы не передают сарказм). Ну и о себе заботится прежде всего, поскольку российское государство любит тишину. И поэтому дети — «железные маски» в кубе.

• Во-первых, все уголовные процессы, связанные с несовершеннолетними, по закону (ставить ли в кавычки?), проходят в закрытом режиме. Ни следствие, ни суд, как правило, не разглашают ни их имен, ни обстоятельств дела. В приговорах (а таковые в отношении детей взяли моду скрывать в принципе) имена и другие личные данные замазаны. Считается, что огласка больше им повредит в дальнейшем, чем несколько лет в застенках. Повторим: государство у нас заботливое.
• Во-вторых, все дела, в которых идет речь об измене, шпионаже или терроризме, тоже «по закону» проходят в закрытом режиме и в военных судах. И приговоры если и публикуют, то с изъятием всяческой сути. С адвокатов, свидетелей (а значит, и ближайших родственников) берут подписки о неразглашении.
• В-третьих, испуганные родители часто воспринимают аргументы следствия и адвоката по назначению (на другого — пойди деньги найди или информацию в перезаблоченном интернете). Суть аргументов проста: сидите тихо, никакой прессы, никаких общественных организаций (где остались), никаких постов в соцсетях — и тогда вашему ребенку, вероятно, выйдет скидка; а еще лучше — если ваш ребенок даст на кого-нибудь показания, возможно, тогда и не посадят.

Так вот: это невозможно. Поса­дят. Но родители узнают это, когда слышат сроки в приговоре или когда находят ребенка на свидании со следами пыток и побоев.

И только тогда обществу становится известно о 14-летней девочке, которую сокамерницы насиловали предметами под видео-камерами; о мальчике, который боялся спать, потому что ночью его угрожали убить; о другом мальчике, об которого тушили сигареты, и о другом мальчике, которого насиловали; о еще одном мальчике, которому сломали руку, но его заставляли ходить в класс; о девочке, которой не передают жизненно важные препараты; о девочке, которая пыталась покончить с собой…

…За прошедший, 2025 год число несовершеннолетних в «террористическом» спис­ке Росфинмониторинга выросло в 10 раз: в декабре 2024 года в нем числилось 36 подростков, в январе этого, по подсчетам «Новой», — 373 (14-летних — 14 человек, 15-летних — 67, 16 летних — 112 и больше всего 17-летних — 180). Повторимся: мы не знаем, где они и что с ними происходит.

С 2022 года, как отмечают правозащитники, резко выросло число тяжких дел против подростков. Только за первое полугодие 2025-го по обвинениям в диверсиях, терактах, госизмене и оправдании терроризма задержали 42 ребенка. Судебная статистика подтверждает жуткую тенденцию: с 2022 года на подростков приходится 10% всех приговоров по статьям о терроризме.

Среди приговоров — два за государственную измену, остальные касались статей о терактах, диверсиях, «содействии террористической деятельности» и «прохождении обучения терроризму».

В среднем подросткам назначали от 6 до 6,5 года лишения свободы. Самый мягкий приговор — четыре года — получил 17-летний житель Красноярского края (фамилия неизвестна). По версии следствия, весной 2024 года он вместе с другом, не достигшим возраста уголовной ответственности (по старому закону), пытался взломать релейный и батарейный шкафы. Поджечь конструкции у них не получилось, но этого оказалось достаточно, чтобы квалифицировать действия как «покушение на диверсию».

Самый жесткий приговор — девять лет заключения — получил 16-летний Павел Хазов, обвиненный в поджоге электровоза и сотовой вышки в Вологодской области. Его ровесник, 17-летний Космос Неволайнен, проходивший по делу только о поджоге электропоезда, получил шесть лет.

…Здесь стоит разъяснить, где сидят подростки. До 16 лет — в специальных школах-интернатах. Пусть вас не вводят в заблуждение последние два слова, главное — первое: специальные. Это те же колонии с той лишь разницей, что там есть школа, а не отдельные классы, и жить осужденные могут не в гигантских комнатах-аэродромах, а в боксах на четыре-восемь человек. Но в отличие от взрослых колоний, эти заведения изолированы от внешнего мира еще серьезней. Изоляция, как вы уже, наверное, догадались, тоже «в интересах детей».

Эти скорбные учреждения в принципе закрыты от общественного контроля. Какой уровень профессионализма у воспитателей и охраны, остается только догадываться, как и о настоящем объеме финансирования и медицинской помощи, и об уровне насилия.

После 16 и, как правило, до 18 подростки содержатся в воспитательных колониях. Затем переводятся во взрослые (впрочем, бывают исключения по причине хорошего поведения, участия в общественной жизни и при наличии свободных мест, и то в том случае, если сидеть осталось недолго. «Политические» — внутренняя установка — по определению хорошо себя вести не могут).

Исходя из личного журналистского опыта, рассказов сидельцев и бывших сотрудников и воспитателей колоний и спецшкол, известно, что нравы в этих заведениях более жестоки, нежели в колониях для взрослых, — беспредел, как выражаются в определенных кругах. Ну а чего ждать от толпы подростков одного пола, забитых в ограниченное и охраняемое пространство, не имеющих личной зоны и каких-либо достойных занятий, с нар­команией, пьянством и уличной жизнью в анамнезе?

Юные диверсанты

Диверсия — одна из самых широко применяемых статьей УК. До начала спецоперации приговоры по ней подросткам не выносили, в 2022 году осужденных по ней тоже еще не было, в 2023-м по делу о диверсии был осужден один подросток, а в 2024-м —уже 13. Согласно статистике Верховного суда РФ, с 2022 года каждый четвертый осужденный за диверсию в России — это подросток 16–17 лет.

Большинство приговоров подросткам выносят за диверсии на железной дороге. «За последние три года межрегиональными следственными управлениями на транспорте привлечены к уголовной ответственности 159 несовершеннолетних, причастных к совершению диверсий и тер­актов на объектах транспортной инфраструктуры», — отчитался в минувшем январе председатель Следственного комитета Александр Бастрыкин. Типичная фабула уголовного дела выглядит так: с подростком в мессенджере связывается неизвестный, он предлагает ему выполнить задание за вознаграждение. Например, поджечь какой-то объект инфраструктуры. Следуя инструкциям, ребенок закупает горючую жидкость, поджигает оборудование, его задерживают. Часто несовершеннолетний не успевает выполнить задание, но все равно становится фигурантом уголовного дела — о покушении на диверсию.

Адвокат Валерия Ветошкина* объясняет рост числа приговоров подросткам по этой статье несколькими причинами. После начала спецоперации власти заметно расширили само понятие «диверсия». Теперь к нему относят не только настоящие диверсионные действия, но и, например, поджоги релейных шкафов, сотовых вышек, дверей военкоматов, автомашин… И если в начале СВО подросткам предъявляли в таком случае хулиганство и материальный ущерб от порчи имущества, то уже с весны 2022 года стали переквалифицировать статьи на более тяжкие.

Вторая причина — в том, что в так называе­мую релейную войну чаще всего втягивают именно подростков.

«Такие дела власти превращают в инструмент устрашения — показательную расправу, призванную охладить любые попытки протеста и продемонстрировать, что «диверсии» не останутся безнаказанными. Даже там, где ущерб минимален, а речь идет о поджоге релейного шкафа или банке с бензином, суды видят в подростках не запутавшихся школьников, а потенциальных врагов государства. На скамье подсудимых они становятся символом «угрозы безопасности», и приговоры звучат максимально сурово — как предупреждение всем остальным», — считает Ветошкина.

Правозащитники предполагают, что часть уголовных дел о диверсиях в отношении подростков — это следствие провокаций спецслужб. Точных данных о масштабе такой практики нет, потому что ни следствие, ни суд не учитывают провокацию как основание для прекращения дела. Адвокат, защищающий одного из таких подростков, в разговоре с «Новой» (попросив не называть его имени) отметил, что признаки искусственного вовлечения в такие дела встречаются все чаще, особенно в делах, где у подростков не было четкой мотивации, самостоятельного плана или реального ущерба.

«Также существует еще версия, что подростки становятся жертвами обычных мошенников, использующих идеологическую риторику или обещание приличного вознаграждения, чтобы втянуть несовершеннолетних в действия, квалифицируемые как диверсия. К сожалению, большинство таких дел проходят в закрытом режиме, без доступа к материалам и без общественного контро­ля», — заметил защитник.

Пропагандистские СМИ, рассказывая о «подростковых» диверсиях, часто пишут об «украинском следе» и утверждают, что с детьми связывались либо украинские спецслужбы, либо анонимные кураторы, действующие от их имени. Правозащитные организации и СМИ не исключают, что в некоторых случаях подростки действительно могли вступать в контакт с проукраинскими активистами. Но насколько распространено подобное или «вербовка» только лишь нарисована на бумаге, сказать нельзя — дела секретны. Однако неизвестно ни одной фамилии подобного «куратора», установленного следствием, которого хотя бы заочно привлекли к уголовной ответственности. Можно и это, конечно, списать на секретность, впрочем, верится с трудом — пропаганда не преминула бы вытащить хоть одну такую историю в паблик.

Госизменщики

В 2023 году в России впервые осудили за государственную измену несовершеннолетнего. Им оказался житель Майкопа Кевин Лик. В феврале 2023 года 17-летний школьник с матерью решили вернуться в Германию. Они ехали в Адлер, чтобы оттуда вылететь за границу, но Кевина задержали и отвезли обратно в Майкоп.

По версии следствия, он фотографировал из своего окна военную часть, чтобы потом передать снимки по электронной почте «представителю иностранного государства». Лика приговорили к четырем годам колонии. В августе 2024 года Кевин стал одним из 16 иностранных граждан и политзаключенных, которых Россия выдала в обмен на осужденных за границей российских агентов.

Бывшему политзаключенному довелось в полной мере испытать все ужасы тюремной жизни и зековской иерархии. До своего 18-летия Кевин содержался в краснодарском изоляторе для несовершеннолетних. Сотрудники СИЗО, как рассказывал Лик, к нему относились хорошо, приносили фрукты и не могли поверить, что он в свои юные годы стал «госизменником». Но все изменилось, когда в мае 2024-го Кевина перевели во «взрослое» СИЗО в поселке Тлюстенхабль под Краснодаром. В июне 2024 года Кевина очень сильно избили сокамерники.

У него, как оказалось, была та же «подставная» защитница, что у меня в день задержания. Он сразу начал настраивать против меня остальных сокамерников, что я предатель и шпион. Мне связывали руки, били по груди, душили, тушили об меня бычки. Это давление длилось больше недели. Кошмарили три-четыре дня. Мама об этой истории узнала уже в суде по продлению меры пресечения. Меня потом перевели в другую камеру. Мне сложно сейчас вспоминать, в каком я был тогда состоянии. Я попытался этот момент вытолкнуть из своей головы, — поделился Лик. — В тюрьме нет дружбы. Там есть только взаимовыгодные отношения. Были люди, с которыми общался, но не более того».

Адвокат Кевина на суде неоднократно отмечал, что логика следствия в деле подзащитного выглядит крайне сомнительной и политически мотивированной. Как указывала защита, съемка военной техники или инфраструктуры из открытого источника, тем более из собственного жилья, сама по себе не является преступлением, если отсутствует доказанная цель нанесения ущерба безопасности России.

Дело Лика вписывается в тревожную тенденцию последних лет — расширительное толкование понятия «госизмена». К несчастью, его случай — далеко не единственный. Уже есть несколько примеров, когда по этой статье реальные сроки получили подростки.

В 2024 году было вынесено три приговора, а к июню 2025-го — как минимум еще два. Об одном из осужденных неизвестно почти ничего: ни имени, ни сути обвинений. Второе дело рассматривал суд в Донецке. По версии следствия, школьник передавал СБУ данные о расположении российских военных. Приговор — шесть с половиной лет колонии.

Адвокаты не спешат говорить о массовом росте количества подобных дел, но признают:

Дети-террористы

Еще в 2021 году в статистике судебного департамента при ВС РФ не было ни одного осужденного за теракт подростка. В 2022 году были осуждены шестеро. Год спустя на скамье подсудимых оказался один человек, а в 2024-м — восемь.

Одно из самых известных дел о подготовке теракта на тот момент возбудили против 16-летнего ученика гуманитарной гимназии в Санкт-Петербурге Егора Балазейкина. Он оказался под стражей 28 февраля 2023 года после того, как бросил коктейль Молотова и пытался поджечь военкоматы в Петербурге и Кировске, протестуя против мобилизации. Здания при этом не загорелись, никто не пострадал.

Вскоре следователи ужесточили обвинение: сначала Егору вменяли статью о поджоге, но потом предъявили обвинение в покушении на теракт. По словам матери юноши, Татьяны Балазейкиной, на допросе «следователи очень четко подвели» сына к нужным формулировкам. Сам он отрицал, что собирался совершить теракт.

Подросток рассказывал, что сотрудники ФСБ, приходившие к нему в СИЗО, якобы угрожали избить его, изнасиловать или отправить в психиатрическую больницу. В заключении у школьника развился фиброз печени на фоне аутоиммунного гепатита. В ноябре 2023 года Балазейкина приговорили к шести годам воспитательной колонии. Его родители неоднократно говорили, что ему не оказывают медпомощь в колонии. Только к декабрю 2024 года им удалось добиться установления инвалидности для сына.

С 2022 года поджоги военкоматов и административных зданий силовики перестали квалифицировать как обычное повреждение чужого имущества — их стали рассматривать как теракты. Это не просто юридическая переквалификация: механизм дает правоохранителям мощный инструмент устрашения, особенно в молодежной среде. Уголовная статья предусматривает многолетние сроки — зачастую от 10 лет и выше — и создает правовую основу для длительного содержания под стражей, ограничения контактов с внешним миром и перевода дела в режим секретности. В результате обвиняемые оказываются отрезанными от общества задолго до приговора, а само преследование приобретает устрашающий превентивный эффект.

«Поджог военкоматов» стал символом. В ответ государство выстраивает систему жесткого подавления. Поэтому даже когда нет пострадавших, а ущерб ограничивается обгорелой дверью или выбитым окном, дело немедленно становится вопросом «национальной безопасности», — заметила адвокат Ветошкина.

По другим террористическим статьям показатели тоже растут. И больше всего — по статье об оправдании терроризма. В 2021 году по ней осудили девять подростков, в первый год СВО — 12, в 2023-м — 14 подростков, а в 2024 году число приговоров в отношении несовершеннолетних стало в полтора раз больше —
23 человека. Подавляющее большинство таких «преступлений» происходило в интернете — на экране, в комментарии, в посте. Иными словами, подростки получили судимости не за действия, а за слова.

Кроме того, в Уголовном кодексе есть еще четыре статьи, которые позволяют наказывать за «содействие терроризму». Это прохождение обучения, создание террористической организации, руководство ею и участие в ее деятельности. Пик приговоров подросткам по этим статьям пришелся на 2023 год: тогда суд признал виновными 20 несовершеннолетних. В 2024-м цифра сократилась вдвое — до 10, но даже это больше, чем в 2021-м (четыре человека) и 2022-м (восемь). Тенденция показывает: репрессивная машина не сбавляет ход, она просто научилась работать тише.

Опрошенные «Новой» адвокаты считают, что число уголовных дел против подростков по статьям о диверсиях, терроризме и «содействии террористической деятельности» будет расти. Не из-за особой кампании против несовершеннолетних, а в силу общей логики репрессивной системы, где подростки оказываются особенно удобной мишенью.