«Наш творческий план — выйти за пределы «русского гетто»

— Анна, вы — человек уникальной судьбы и очень тяжелого детства. В своих книгах вы рассказываете об ужасных вещах, которые просто не укладываются в голове. Для людей, которые не сталкивались с тоталитарными сектами, это просто непредставимо. Книги очень откровенные и резкие. Рискну предположить, что их было трудно писать. Как вы решились?

— Я для себя называю это не храбростью, а искренностью. Если книга написана не абсолютно искренне, она не просто оказывается ненужной — она, на мой взгляд, способна причинить вред. Поэтому если уж писать, то только так и никак иначе. Искреннее письмо — это, в сущности, каторжный труд: и мучительный фактчекинг, на который по-хорошему не хватит и целой жизни, так как секты по своей природе непрозрачны, и глубочайший разговор с самим собой, настоящая самопрепарация. И то и другое — психологически очень изнуряющие вещи.

— Вы провели в секте шесть долгих детских лет. Это невероятно тяжелое испытание для ребенка. Но сейчас у вас прекрасная семья, успешный бизнес, жизнь в одной из самых красивых стран мира. Расскажите, если можно, для тех, кто не читал вашу книгу: как вы попали в секту, как вам удалось из нее выбраться и достигнуть всего этого?

— Если совсем кратко, в секту меня отдали родители, которых в этом убедила моя бабушка, профессор палеонтологии. Думаю, в начале 1980-х мои родители были совсем молодыми, и им это решение казалось просто удобным. Для бабушки же было жизненно важно любой ценой вырваться из той «провинции», как я называю нашу академическую ссылку из Ленинграда в Таджикистан, куда семья попала из-за сталинских репрессий. Секта Столбуна оказалась для нее хорошим инструментом, и в каком-то смысле действительно стала спасением: мы вошли в круг очень влиятельных людей, связанных с Москвой и Кремлем. Но какой ценой… Вот об этой цене и написаны мои книги.

Мои связи с детьми из секты практически не сохранились. Жизнь в секте — это не то, что объединяет людей, скорее, наоборот, она разъединяет. Тем не менее я примерно представляю, как сложились судьбы многих. У всех по-разному, и, к сожалению, многих уже нет в живых. 

После выхода моей книги с воспоминаниями о шести годах жизни в коммуне Столбуна со мной то и дело связываются люди, которые тоже там были. Они рассказывают свои истории, и, слушая их, я понимаю, что мое детство в секте нельзя даже назвать самым тяжелым. То, что я описала в книге, — это, можно сказать, «цветочки» по сравнению с тем, что пережили некоторые: кто-то рос с отцом-насильником, кто-то — с матерью-алкоголичкой или родителями с ярко выраженным нарциссизмом. Меня чаще обижали посторонние, а их — собственные родители, и от этого боль невыносимо глубже.

Самое страшное — что в российском обществе об этом не принято говорить. Для такого опыта у нас даже нет слов. Я убедилась в этом на собственном примере. Свою книгу я смогла написать только после того, как уехала и увидела, что мир может быть другим. Во многом именно поэтому я создала свое издательство — одной из его миссий стало научиться говорить и писать о таких темах, структурировать и осмыслять этот опыт. Это очень тяжело, но невероятно важно. Это путь к ренессансу, которого в России, в отличие от Европы, так и не случилось.

— Вы как-то сказали, что считаете тоталитарной сектой Россию в целом. В чем вы видите сходство? Возможны ли изменения в России в обозримом будущем?

— Идеология и атмосфера секты Столбуна — это тот же культ личности, который мы видим в России сегодня. Все, что происходило внутри коммуны, просто разрослось до масштабов страны во многом благодаря влиятельным людям вроде Эдуарда Успенского. Столбун сумел «очаровать» практически всю советскую элиту, и вы услышите массу известных имен, которые так или иначе были вовлечены. Те же, кто не был внутри, но знал об этом, в основном лишь равнодушно пожимали плечами.

Если о файлах Эпштейна сейчас говорит весь мир, то история секты Столбуна не вызывает такого резонанса, и я понимаю, почему: для большинства россиян, особенно в провинции, в этом нет ничего по-настоящему ужасного. Это шокирует лишь единицы. Поэтому в отношении будущего России я не питаю иллюзий: для значительной части населения кейс секты Столбуна выглядит укладывающимся в норму. При этом многие искренне убеждены, что за пределами России жизнь устроена гораздо хуже.

— Власти России борются с теми организациями, которые считают сектантскими. Но методы борьбы — репрессивные. Например, «Свидетели Иеговы», признанные в РФ экстремистской организацией. Эффективны ли репрессии против сект? Как вообще можно бороться с сектантством?

— С сектами можно по-настоящему бороться только свободой слова, независимой журналистикой и просвещением, а не репрессиями. К сожалению, секты существуют и в демократических странах, и, на мой взгляд, им позволяют существовать слишком долго, но это основано на слишком либеральной интерпретации права каждого человека организовывать свою жизнь так, как он хочет. Проблема, однако, заключается в том, что многие невинные люди, включая детей, страдают в сектах. В России должны быть созданы реальные условия для свободного выражения мысли, свободного книгоиздания, расследовательской журналистики и открытых публичных дискуссий. Только так можно вовремя привлекать внимание общества к сектантским и околосектантским движениям, действуя превентивно, до того как они набирают силу. Любые запреты и силовые меры, напротив, делают секты только привлекательнее для их адептов и помогают им выстраивать образ «преследуемых за истину». Когда свободной информации нет, власть над умами людей очень быстро узурпируется самыми циничными негодяями.

— Что вам разрешали читать? Был ли какой-то специальный набор литературы в секте Столбуна? Каково там вообще было отношение к книге?

— В секте Столбуна к книге относились как к инструменту воздействия. Нам не позволяли выбирать, что читать: нам просто выдавали строго определенные книги, одобренные лично Столбуном. Это была в основном патриотическая советская литература — «Молодая гвардия», «Как закалялась сталь», бесконечные истории о пионерах-героях. Никакой другой литературы, тем более современной или критической, в нашем поле зрения просто не существовало.

— Даже классики? Пушкин, Толстой, Достоевский?

— Я не помню классики. Мне кажется, ее не было. Просто сам Столбун был очень необразованным человеком. Наверное, он и сам классику не читал. Он ее толком не знал, думаю.

— Вы рассказывали, что в детстве ненавидели чтение. При этом вы говорите, что всегда любили работу над текстами и переводами. Почему у вас была такая реакция на чтение и как это сочетается с любовью к текстам?

— Любовь к чтению пришла ко мне уже в перестройку, когда вдруг стали появляться книги, которые раньше были под запретом. Это было настоящее пиршество разума! При этом в домах, где я росла (до секты и после), всегда были огромные библиотеки, и для меня это естественная, почти обязательная часть нормального интерьера. Я могу часами просто разглядывать полки и читать одни только корешки книг — это отдельное удовольствие. Для меня книга — это и эстетическое удовольствие, поэтому, кстати, мы выпускаем не дешевые книги или брошюры, а только суперкачественные издания, тяжелые, с хорошей бумагой, в прекрасном прочном переплете, с иллюстрациями, инфографикой и т.д.

— Расскажите про ваше издательство. Почему вы выбрали для жизни именно Швейцарию?

— Я не выбирала Швейцарию сознательно — так получилось из-за деловых и семейных обстоятельств. Мой муж норвежец, но он уже жил в Швейцарии, когда мы познакомились, — кстати, в Москве. Мы оба получили швейцарское гражданство и полностью интегрированы в швейцарскую жизнь. Это наш новый дом, и у нас здесь уже большая семья. Но со временем я поняла, что это удивительно комфортная и честная страна для жизни и работы. Да, здесь очень дорого, четыре официальных языка, сложная бюрократия и уникальная политическая система, но взамен вы получаете предсказуемость, безопасность и уважение к правилам.

У нас есть целая Swiss collection — книги на русском о том, как это все устроено, и мы планируем ее расширять. Насколько я знаю, никто больше системно не издает подобную литературу на русском.

Для многих россиян сама идея работающей прямой демократии выглядит чем-то сказочным: они просто не понимают, как это может функционировать в реальности. А на примере одной конкретной страны очень интересно и полезно этому учиться — понимать, как устроены институты, как защищаются права меньшинств, как распределяются налоги. Думаю, это важная часть нашей просветительской миссии.

— Вы очень много работаете с детской литературой, издаете книги для детей-билингвов (и не только для детей), многоязычные издания. Это, можно сказать, ваш «конек». Но это, как вы сказали в одном из интервью, не «старье с элементами госпропаганды, эйджизма, сексизма и бесконечного насилия…». Что вы имели в виду под «старьем»?

— Под «старьем» я имею в виду не возраст книги, а ее содержание и оптику, через которую она написана. Большая часть советской и околосоветской детской литературы была пропитана госпропагандой, культом жертвенности, эйджизмом, сексизмом и нормализацией насилия как «правильного» способа решать конфликты. Для поколения наших бабушек и дедушек это казалось естественным фоном, но для современных детей, тем более билингвов, это токсичная среда, которая незаметно формирует представление о себе и о мире.

Я не считаю, что старые книги нужно запрещать или сжигать, но их важно читать критически и осознанно, а не выдавать за безусловную норму. Детям же, особенно маленьким, нужен другой язык — язык уважения к личности, разнообразию, праву быть «другим», без шовинизма и навязанной героической смерти ради абстрактных идей. Наши многоязычные издания как раз про это: показать, что мир гораздо шире, что существуют разные культуры, модели семьи и сценарии жизни. Мне хочется, чтобы детская книга помогала ребенку расти свободным и мыслящим, а не воспроизводила травмы и идеологию прошлого.

— Вы выпускаете книги для эмигрантов и их семей. То есть, выходит, вы выделяете такие книги в некую отдельную категорию? Чем она характеризуется?

— Для меня это не столько «отдельная полка», сколько особый ракурс. Эмигрантские семьи живут сразу в нескольких реальностях: между языками, между школьными программами, между разными ценностными системами. Книги, которые мы делаем для них, помогают ребенку и родителям прожить этот опыт мягче — сохранить связь с родным языком, но не застрять в замкнутом культурном гетто.

Люди, живущие всю жизнь в одной стране и внутри одного языка, почти неизбежно мыслят в его границах — это нормально, но довольно бедно. Авторы, которые сами прошли через миграцию, живут в разных культурах, говорят на нескольких языках — видят мир шире, глубже и тоньше. Именно таких авторов мы и издаем: они умеют показывать, что многокультурность — не проблема, это богатство.

— Как вы находите новых авторов? По каким критериям отбираете тексты? Имеют ли шансы издаться у вас авторы из России?

— Новых авторов мы, как правило, не «ищем» — они сами нас находят. Каждый день в редакцию приходит до двадцати новых рукописей, и этот поток только растет. Наш главный критерий отбора простой и одновременно самый сложный: честность и литературное качество. Нас интересуют тексты, в которых есть подлинный опыт, ответственность за слова и понимание того, зачем эта книга читателю.

С авторами из России ситуация, к сожалению, непростая. Подавляющее большинство присылаемых оттуда рукописей — это фэнтези или антиутопии, жанры, которые удобно использовать как безопасный «экран»: можно писать о ***, жестокости и страхе, но формально это будет «другой мир». Автор вроде бы ни за что не отвечает. Читать такое, честно говоря, не очень интересно: из сотен текстов лишь единицы действительно сделаны хорошо, но и этого мало, чтобы книга оказалась стоящей для издания.

Сегодняшняя реальность, если описывать ее честно и без самоцензуры, во много раз сильнее любого вымысла. Но именно с этим у многих российских авторов проблема: кто-то боится прямо говорить о происходящем, кто-то живет внутри пропаганды и не видит трагедии. Поэтому шансы у них, конечно, есть — но только если человек готов выйти из этого кокона, писать о реальном опыте и не прятаться за жанровые декорации. Как правило, авторы из России на такое неспособны.

— В последние годы мы наблюдаем расцвет того, что принято называть «тамиздатом». Основной принцип «тамиздата» чаще всего формулируется так: издать то, что не может быть издано в России. Sandermoen Publishing этот принцип разделяет?

— Конечно. В каком-то смысле мы и появились именно как часть нового «тамиздата» еще в 2014 году. Наш естественный фокус — тексты, которые в сегодняшней России не могут быть изданы честно: книги о сектах, ***, государственном насилии, эмиграции, травме, критике идеологии.

Но для нас важно не только то, что формально «запрещено» или нежелательно внутри системы, а прежде всего степень внутренней свободы автора. Если человек пишет так, как действительно думает и чувствует, не оглядываясь на цензоров, начальников, гранты, — это наш автор, где бы он ни жил.

Отдельная линия работы — талантливые тексты политических беженцев из стран СНГ: это целое самостоятельное и по целому ряду причин очень непростое направление. Именно в их голосах слышна та честность и острота, которых так не хватает для реальной оценки ситуации в мире.

— Как повлиял 2022 год на деятельность Sandermoen Publishing?

— На саму работу издательства формально почти не повлиял: мы, как и прежде, делаем книги и выстраиваем долгие проекты. Но изменилось информационное поле вокруг нас: сейчас приходит намного больше рукописей, чем до ***. Люди остро переживают происходящее и ищут возможность проговорить свой опыт, и этот масштаб потока уже о многом говорит.

Бывают и откровенно «противоположные» тексты — в прямой поддержке режима. Это шокирует, иногда даже возникает соблазн издать такое как наглядный пример промывки мозгов и откровенного зла. Но их авторы, конечно, никогда на это не согласятся: каждому хочется видеть себя героем и вестником единственной истины, а не карикатурным персонажем для учебника по пропаганде.

— Как выглядит эта пророссийская повестка в «тамиздате»?

— Я имею в виду, что даже внутри нового «тамиздата» продолжают доминировать привычные фигуры — условные «российские эксперты», которые на деле никогда не выходили за пределы русского мира. Это люди, целиком сформированные советской и постсоветской системой: без нероссийского образования, без других языков, без опыта жизни в иных политических и культурных реальностях. Они продолжают мыслить в той же парадигме, только теперь делают это из-за границы — и именно их активно издают, потому что имена уже на слуху, и они гарантируют продажи.

При этом авторы, которые действительно интегрировались во внешнюю жизнь, освоили другие языки, столкнулись с иными институциями и практиками, гораздо менее заметны. Их книги чаще воспринимают как «предательские», а самих авторов — как людей, которые «слишком далеко ушли» от русского контекста. Но именно они несут новое знание о мире и о нас самих, причем делают это на русском языке, сохраняя его, но радикально расширяя его горизонты. Для меня именно в этих голосах — подлинный смысл эмигрантской литературы, а не в бесконечном воспроизводстве старых имперских интонаций под маркой оппозиционности.

— В чем отличие ваших книг от тех, которые издают другие русскоязычные издательства?

— Наши книги отличаются, прежде всего, тем, что мы смотрим на мир изнутри эмиграции, а не из «отпуска за границей». Мы давно живем здесь, интегрированы в местные общества, здесь растим детей и внуков — и честно говорим, что возвращаться в РФ не планируем. Поэтому мы издаем книги специально для подрастающего поколения вне России, для тех, кто хочет сохранить русский язык и связь с корнями, но не жить в логике «раз придется вернуться, лучше не сжигать мосты».

— Издательства, которые не хотят «сжигать мосты», — ваши конкуренты или ваши союзники? Вообще, сильно ощущается конкуренция?

— Я бы с удовольствием сказала, что мы все союзники, но, увы, это не так. Среди русскоязычных проектов — любых, не только книжных, — уровень доверия часто близок к нулю, и выстраивать подлинное партнерство очень сложно. Многие издатели приезжают в Европу с тем же менталитетом, что и в Москве: «покорить рынок», «занять нишу». Они переносят сюда агрессивную бизнес-культуру, в которой важнее занять место под солнцем, чем вместе строить новую среду.

Мы же смотрим на ситуацию иначе: европейский книжный мир держится на кооперации и горизонтальных связях, а не на захвате территорий. Поэтому формально мы, конечно, конкуренты, но реальной конкуренции за читателя почти нет — у каждого своя аудитория. Хотя есть издательства, с которыми мы с радостью партнеримся и дружим, и это нас всех делает только сильнее. Из новоприбывших — книжный клуб «Бабук», а также давно существующие в Германии издательства ISIA Verlag и Esterum. Я очень ценю эти связи.

— Какой изданной вами книгой вы гордитесь больше всего? Почему?

— Книгой Марины Овсянниковой* «Русские против ***. Шесть секунд в прямом эфире». Для меня это не просто издание, а важный моральный жест: поддержать человека, который буквально вышел из телевизора — из самой сердцевины пропагандистской машины, — и публично ей бросил вызов. Эта книга фиксирует момент внутреннего перелома, цену, которую человек платит за попытку сказать «нет», и то, как устроена пропаганда изнутри. Я горжусь, что именно наше издательство дало этому голосу русскоязычную площадку.

Еще одна важная для меня линия — книги Полины Жеребцовой. Она тоже политическая беженка и, как и Овсянникова, выходит не из «кровной» московской элиты, а из провинциальной российской журналистики. У них обеих свой, невероятно искренний и правдивый взгляд снизу — взгляд людей, которые видели войну, нищету, коррупцию не через столичные кабинеты, а в собственной жизни. В российском литературном мире таким авторам почти невозможно прорваться: у них нет нужных связей, они неудобны и слишком многое называют своими именами.

Для нас принципиально важно, что эта линия не ограничивается двумя именами: мы также издаем книги политической беженки Татьяны Пономаревой (ее литературный псевдоним — Тико Кипиани). И мы продолжаем расширять пространство для «неудобных» голосов за пределами России: в работе находится книга Фарида Тухбатуллина из Туркменистана.

— Какие в целом планы у издательства Sandermoen Publishing?

— Наш главный творческий план сейчас — выйти за пределы «русского гетто». Мы хотим больше переводить наши книги на европейские языки и системно продвигать русскоязычных авторов и художников уже не только на русском. Для многих из них это шанс зазвучать в международном контексте, а не вечно ходить по кругу внутри маленького эмигрантского рынка.

Поэтому мы планируем запуск двуязычных и трехъязычных проектов, сотрудничество с европейскими издателями и фестивалями — словом, хотим, чтобы наши авторы были видимы и читаемы далеко за пределами русскоязычной аудитории. Мир гораздо шире, чем границы любой страны, и чем точнее вы понимаете это, тем меньше шансов, что вами будут манипулировать.

* Внесена властями РФ в реестр «иноагентов»