«Слишком часто приходилось переменять ногу»

Рассуждая о задачах истории и долге историка, Ломоносов писал, что историограф «должен быть человек надежный и верный и для того нарочно присягнувший, чтобы никогда и никому не объявлять и не сообщать известий, надлежащих до политических дел критического состояния, природный россиянин, чтоб не был склонен в исторических сочинениях ко шпынству и посмеянию».

Вечный оппонент Ломоносова академик Миллер придерживался диаметрально противоположной точки зрения: историк «должен казаться без отечества, веры, без государя… все, что историк говорит, должно быть строго истинно, и никогда не должен он давать повод возбуждению к себе подозрения в лести».

Кто же прав? Великий русский ученый-патриот Ломоносов или иностранец Миллер, склоняющий нас «ко шпынству»? Правда, как раз в науке истории Михаил Васильевич отличился куда как меньше, чем в химии, металлургии или, скажем, в литературе отечественной. А работы Герхарда Фридриха Миллера, например, о Сибири, где он провел годы в экспедициях, общепризнанно стали «первым правильным ученым трудом по сибирской истории».

И почему, кстати, «иностранец»? Официально нашим соотечественником Миллер стал в 1748 году, когда перешел в российское подданство. Умер в 1783-м.

И еще цитата.

Так писал в своей преисполненной сарказмов книге «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» ее автор Аркадий Белинков.

«Во главе с русским народом»

С первых лет после революции взгляд на историю России был (вполне объяснимо) несколько упрощенным: отсталая, «тюрьма народов»… И это, признаться, многим нравилось. При этом, правда, границы Российской империи старались сохранить, насколько возможно, незыблемыми. И даже расширить их. Потому что — не тюрьма уже, чай; понимать надо, а не понимаешь — заставим.

В 1930 году прогремело знаменитое «Академическое дело», когда под надуманным предлогом разом арестовали несколько десятков крупнейших российских историков.

Потом грянула война, естественно, подстегнувшая патриотизм.

В первом номере журнала «Славяне» за 1943 год, в редакционной статье впервые была высказана новая важная идея, говорившая о дальнейшей эволюции партийно-государственной идеологии. 

От идеи союза равных славянских народов начался переход к идее союза во главе со старшим братом — русским народом, то есть идея славянского объединения стала принимать русоцентристский характер. Наименование русского народа «старшим братом» с течением времени становилось все более привычным и частым.

Летом 1944 года в Москве было проведено совещание власти и историков. Компетентные органы сочли, что настало время «сверить часы». Потому что стали заметны отклонения от (выбранного наверху) курса.

Еще в феврале секретарю ЦК Щербакову сообщили о том, что профессор Московского университета Михаил Тихомиров (будущий академик) проявил непростительную близорукость при написании работы «Ледовое побоище и Раковерская битва». Очевидно, обладая более сильным критическим интеллектом источниковеда по сравнению с Тихомировым и лучше него ориентируясь в средневековых документах, некий партработник Е. Леонтьева зорко подметила: 

Леонтьева не объяснила, Тихомиров ли выдумал этот факт, немецкие ли фашисты, жившие в XII веке, фальсифицировали историю. Важен был обнаруженный идеологический вывих.

Книгу Тихомирова запретили.

С другой стороны, тревогу вызывали и те, кто, казалось бы, никаких тревог вызвать не мог: ортодоксальные большевики типа заслуженного академика Анны Михайловны Панкратовой, явно недопонимавшие новых задач, вставших перед страной.

Из письма Панкратовой в ЦК: 

Письма Панкратовой обратили на себя внимание работников идеологического аппарата ЦК партии. И 18 мая 1944 года начальник Управления пропаганды и агитации ЦК Александров, редактор «Правды» Поспелов и заместитель начальника Управления пропаганды и агитации Федосеев подписали служебную записку под названием «О серьезных недостатках и антиленинских ошибках в работе некоторых советских историков». Документ был направлен секретарям ЦК Маленкову и Щербакову.

Саму Панкратову обвинили в том, что она в школьном учебнике «вслед за немецкими историками начинает русскую историю с Рюрика и навязывает советским людям немецкие фальсификации о варяжском происхождении русского государства».

Далее, анализируя статьи и учебники по истории России, критики обвиняли авторов (Панкратову, Бахрушина, Лебедева, Нечкину) в том, что в их трудах 

К этим деятелям были отнесены Иван IV, Минин и Пожарский, Суворов, Кутузов, Ушаков, Нахимов, Радищев, декабристы, Белинский, Чернышевский, Добролюбов. Особенно партийные критики вступились за царя Ивана. Все описания отрицательных черт грозного правителя, данные Бахрушиным в школьном и вузовском учебниках, партийные идеологи посчитали чуть ли не клеветой на этого героя российской истории.

В общем, совещание историков собралось. В нем приняли участие наряду с учеными аж три секретаря ЦК ВКП(б) с командой идеологических работников меньшего ранга. На совещании (продолжавшемся с огромными — до двух с лишним недель перерывами) выступили все. Чтение завораживающее.

Мнение партийного руководства было поручено огласить С. Ковалеву, заведующему отделом Управления пропаганды и агитации ЦК.

Кандидат наук Ковалев, в частности, сказал: 

Откуда же было знать людям, не изучавшим русской средневековой истории, что при всей неприглядности нравственного облика Котошихина он — автор сочинения, в котором наиболее обстоятельно были описаны московские порядки, что его произведение — это единственное в своем роде свидетельство о жизни правительственных учреждений тогдашней России.

Итоговый документ совещания готовил Александров, потом дело поручили Жданову. Сталин контролировал, вдумчиво читал и правил варианты (11!). Последняя редакция текста, которую удалось обнаружить в архиве, относится к 9 сентября 1944 года.

В целом итоговая правка Сталина была незначительной. Можно полагать, что основное содержание тезисов не вызвало возражений с его стороны. Однако они так и не были опубликованы.

И хотя тезисы ЦК по ходу работы над ними наполнялись идеями славянского единства и дополнялись мыслями о солидарности с югославскими партизанами, они, увы, включали в себя и не подходящие для текущего момента идеи и характеристики. Советская армия к тому времени вышла на границы СССР, вступила в Польшу. Стоило ли напоминать полякам о том «общеизвестном факте, что царизм был угнетателем трудящихся, а царская Россия — тюрьмой народов», сообщать о том, что среди российского руководства есть люди, которые оправдывают реакционную колониальную захватническую политику царизма, отрицают прогрессивное значение национальной освободительной борьбы угнетенных народов (в том числе и польского), возрождают «реакционные, великодержавно-националистические воззрения» или находится в идейной зависимости от «немецких историков-норманнистов»?

У Сталина могли быть разные причины воздержаться от публикации тезисов. Несомненно, действительность была богаче высказанных здесь предположений, нет сомнений также и в том, что принять решение не публиковать тезисы мог только Сталин.

Где вскрывались серьезные ошибки

9 августа 1944 года ЦК вынес постановление «О состоянии и мерах улучшения массово-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации». В этом постановлении ЦК партии заявил о «серьезных ошибках идеологического характера в исторической науке, в литературе и искусстве Татарии». В резолюции постановлении говорилось: 

В декабре 1945 года ЦК партии отметил, что в «Истории Казахской ССР» приукрашиваются национально феодальные отношения казахов и, наоборот, недостаточно показывается угнетение трудящихся масс со стороны казахских султанов и ханов. Вопреки историческим фактам казахское государство XV–XVIII веков объявляется прочным и могущественным государством, тем самым объективно умаляется значение Великой Октябрьской социалистической революции, создавшей подлинно независимое государство — Казахскую ССР, являющуюся неразрывной частью Советского Союза. В «Истории Казахской ССР» дана однобокая оценка присоединения Казахстана к России. Этот факт рассматривается в «Истории» только под углом зрения завоевательной политики русского царизма. Авторы не учли исторической обстановки, сложившейся в Казахстане в момент его присоединения к России и не показали по-настоящему прогрессивное значение вхождения Казахстана в состав Российской империи».

Доклад Александрова 1 августа 1945 года «О некоторых задачах общественных наук», с которым он выступил на курсах преподавателей социально-политических дисциплин, был опубликован в журнале «Большевик» и стал директивным.

Намекая на работу А.И. Яковлева о холопстве на Руси, Александров и в ней увидел тлетворное влияние немецких историков. Яковлев сближал название славян с восточным и западноевропейским названием раба. Партийные идеологи увидели в этом прямой результат воздействия немецких фальсификаторов — «клеветническое положение о рабском характере славянских племен, якобы нашедшее свое выражение в психике, культуре и государственности славянских народов». Эту часть своего доклада Александров завершал постановкой очередной задачи для историков — «до конца разоблачить немецкую фальсификацию истории происхождения славян».

Что же написал Яковлев в своей многострадальной книге? 

Действительно, как можно написать подобное о величайшем среди народов мира, ведомом товарищем Сталиным?!

6 мая 1952 года «Правда» сообщила, что азербайджанский историк Г. Гусейнов лишен Сталинской премии за книгу «Из истории общественной и философской мысли в Азербайджане в XIX в.».

Современник события историк С. Дмитриев с изумлением отметил в своем дневнике, что это был «случай беспрецедентный в своем роде». Некоторые книги, удостоенные премии, подвергались суровой критике, но авторов премии не лишали. «Вину Гусейнова усмотрели в том, что в этом труде идеализирован мюридизм Шамиля и сам Шамиль, показанные как явления социального порядка, борьба народно-освободительная», — писал Дмитриев.

«Но ведь всё это было в Дагестане! — восклицал Дмитриев. — И удельный вес этого вопроса в книге, трактующей Азербайджан, ничтожен. И наконец, ведь во всех учебных пособиях Советского Союза (в том числе и авторов, и редакторов, являющихся лауреатами Сталинской премии Нечкиной и Панкратовой) именно так и трактуется Шамиль. Так же дело обстоит и с учебником Шестакова, и с хрестоматиями, и пр. и пр.».

16 мая Дмитриеву позвонила Панкратова с предложением подписать письмо, составленное ею и Нечкиной и обращенное к сыну Жданова Юрию, тогда возглавлявшему отдел науки ЦК. В письме содержалась почтительная просьба собрать совещание историков в связи с отменой премии Гусейнову и вопросами об освещении борьбы горцев.

«Какая концепция понравится Ему?»

В 2005 году брянский профессор Александр Дубровский издал замечательную книгу «Историк и власть. Историческая наука и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950 гг.)». Очень многого нигде больше прочитать мне не удалось — только в этой книге. В ней отдельной главой даны наброски к портретам ведущих деятелей отечественной науки. Портреты вызывают горечь.

«Идеологическая дань», которую платил власти каждый из ученых, была разной. Разными были цены и меры компромисса. Поэтому разной оказалась и ценность сделанного ими.

Академик Борис Дмитриевич Греков, лауреат Сталинской премии, в 1930 году был осужден по «Академическому делу».

Сохраняя порядочность в отношениях с коллегами, он то и дело был вынужден приспосабливаться к велениям времени. Характерна фраза, запомнившаяся коллеге Грекова и содержащаяся в книге историка Кобрина. Греков спрашивал: 

Написанные Грековым книги сейчас читать трудно. По мнению того же Кобрина, «в трудах Б.Д. Грекова сегодняшнего читателя поражает сочетание широкой эрудиции и высокой профессиональной культуры со схематизмом выводов, точно укладывающихся в прокрустово ложе формационного учения в том виде, в каком оно было изложено в «Кратком курсе истории ВКП(б)».

Член-корреспондент АН СССР Сергей Владимирович Бахрушин, лауреат Сталинской премии, был осужден по «Академическому делу», в 1933 году амнистирован. В 20-х годах, занимаясь историей Сибири, он написал работу «Русские переселенцы в прошлом».

Оказалось, что картина взаимоотношений русского населения и местных жителей была настолько наполнена жестокостями, что никак не соответствовала стремлению власти в 1930-х годах показать благотворность присоединения тех или иных народов к России. Ясно, что эта работа не появилась в печати.

Во второй половине 30-х годов Бахрушин выступил в Институте истории с докладом «Восстание в Западной Сибири в 1662–1665 годах». Это восстание носило антирусский характер, имело целью отделить значительную часть территории Сибири от России. Понятно, что тема борьбы любого нерусского народа в пользу образования собственного государства была запретной при жизни Бахрушина. Да и в 1980-е годы, когда профессор Дубровский готовил к печати сборник неопубликованных трудов Бахрушина, эта работа была сочтена «неуместной».

Академик Лев Владимирович Черепнин.

Имеется одно немаловажное свидетельство о его судьбе. Это письмо И.С. Макарова Бахрушину от 20 декабря 1932 года.

Итак, Черепнин отказался сотрудничать со следствием, стать доносчиком (принять «определенное амплуа»), и наказание ему последовало особенно тяжелое. Власть низвела историка до положения арестанта, чернорабочего, а затем изгоя. Он, как и все историки, проходившие по «Академическому делу», жил в страхе до конца своих дней.

Академик Степан Борисович Веселовский.

Впервые он довольно обстоятельно высказался об Иване Грозном в большой статье «Синодик опальных царя Ивана как исторический источник» (1940 год). Опубликование работы Веселовского облегчалось тем, что она была предназначена для академического сборника статей и носила источниковедческий характер. В ее названии не содержалось никакой оценки правления Грозного. Автор писал о казнях в период правления Грозного. Однако их в то время не замалчивали и апологеты царя. Репрессии и жестокости Ивана были оправданы, в частности, в учебнике для университетов тем, что эти жестокости ничем не отличались от тех, которые допускали другие правители, современники Грозного, а также тем, что царь осознал необходимость создания сильного государства и не останавливался ни перед чем для достижения этой цели.

Веселовский отвергал мысль о важной роли царя Ивана в проведении реформ в 1547–1550 годах. В это время Иван был юношей, проводил большую часть времени в поездках на охоту и богомолье, а затем находился под опекой своих советников. «Мы не имеем никаких оснований приписывать реформы Ивану, они совершены его именем, с его одобрения, но ссылаться на них в доказательство мудрости и государственных талантов Ивана нет оснований.

Годы его самостоятельного государствования — с 1560 г. и до смерти — были едва ли не самым темным и тяжелым периодом во всей истории Московского государства. По бедствиям, перенесенным народом в это время, этот период не уступал лихолетью Смутного времени с его дворцовыми переворотами, самозванщиной, гражданской войной и польской интервенцией».

4 сентября 1946 года Оргбюро ЦК партии вынесло постановление, в котором говорилось: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма «Иван Грозный» обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представляя прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана». Партийный документ точно цитировал высказывания Сталина на беседе с авторами фильма. Это был характер директивы.

С 1945 года до самой смерти в 1952 году Веселовский не написал ни строчки об опричнине. Есть основание думать, что работа была прервана по какой-то внешней причине — быть может, из боязни доноса и обыска.

В архиве академика нашли подготовленный им цикл очерков. Собранные в огромный том и изданные в 1963 году «Исследования по истории опричнины» — наверное, лучшее, что было когда-либо написано об эпохе Ивана Грозного. С тех пор книга не переиздавалась.

Зато Ивану Грозному в России сейчас установлены памятники.

***

«История состоит из разделов. Первый раздел, второй раздел, третий раздел. И хоть бы кто-то одел… Вот такая история».

Так написал сатирик Феликс Кривин.