«Самое печальное в заключении — потерянное время»

Я услышала о Леониде Каце, выпускнике школы «Интеллектуал» и Высшей школы экономики, почти год назад. В СМИ была информация, что молодого математика обвинили по статье 275 УК РФ(«госизмена») в декабре 2025 года. Уголовные дела по этой статье российского Уголовного кодекса расследуются и рассматриваются в закрытом режиме, поэтому подробностей об обвинении, предъявленному Леониду Кацу, нет.

По некоторым сведениям, просочившимся в СМИ, молодой математик собирался продолжить обучение в одной из европейских стран. Адвокаты и семья ситуацию никак не комментируют.

Я написала Леониду в московское СИЗО-3, что на Красной Пресне, с помощью сервиса «ФСИН-письмо», объяснила, что была посетителем московских тюрем с 2008 по 2016 год, и попросила рассказать, как он устроился в новой жизни, какие книги читает, удается ли заниматься любимой наукой, получает ли письма от близких и друзей и что он думает о тюрьме, в которой оказался неожиданно для самого себя.

Леонид ответил.

Судя по письму, это человек обстоятельный, пишет подробно, с деталями, в то же время его текст лиричен и похож на «белые» стихи.

Публикуем его текст в авторской редакции…

«Здравствуйте, Зоя! Большое спасибо, что написали; с радостью отвечу — по крайней мере, постараюсь ответить — на ваши вопросы.

Вы, наверное, представляете себе московские изоляторы в целом лучше меня: в конце концов, сколько-нибудь продолжительное время я провел только здесь, на Пресне. Но насколько я могу судить по тому, что сам вижу и слышу, в бытовом виде жизнь здесь несколько комфортнее, чем в среднем по больнице, камеры не переполнены, за состоянием помещений худо-бедно стараются следить, штатно происходят прогулки, с человеческой скоростью ходят посылки…

В общем, что называется, могло быть хуже. Стараюсь этим пользоваться и вести образ жизни, приближенный, насколько это возможно, к нормальному: по большому счету, бытовые ограничения не заслуживают того, чтобы обращать на них больше внимания, чем необходимо. Потому что самое печальное в заключении — это, конечно, потерянное время, и до тех пор, пока обстоятельства позволяют проводить его хоть сколько-то осмысленным образом, это хочется делать. Это и про учебу, и про книжки, и про письма, и про все остальное.

«В заключении время не останавливается…»

Нужно, правда, признаться, что во всем, что касается учебы, работы и т.д., я имел от себя более высокие ожидания, чем до сих пор смог оправдать. Как выяснилось, в заключении время не останавливается и в сутках больше часов не стало. Плюс в отсутствие каких бы то ни было жестких дедлайнов работать, конечно, очень приятно, но не очень эффективно; просидев месяц с книжкой, оглядываешься назад и с удивлением обнаруживаешь, что ушел куда-то далеко в сторону от релевантных вопросов, которыми первоначально задавался…

Так или иначе, хочется надеяться, что этот год я провел не совсем впустую. Что в условиях СИЗО откровенно неудобно, так это, конечно, коммуникация, потому что цензура не пропускает ни формулы, ни слова на иностранных языках, без чего всяческую науку обсуждать невозможно. За счет этого же еще проблематичнее становится доступ к отдельным материалам, статьям, в первую очередь: обычно, интересуясь какой-то темой, ты постоянно читаешь статьи в соответствующей области, причем совсем не всегда свежие — регулярно оказывается нужно найти какую-нибудь богом забытую заметку, материал тридцатилетней давности, на которую ссылается автор. Всё это давно, конечно, работает через интернет, тем более в эпоху больших открытых архивов… а-ля Sei Hub (база научных статей. — Ред. ).

Так что в норме ты просто находишь текст конкретной статьи и пользуешься. В тюрьме так, естественно, не сделаешь; но и просто отправить распечатку «с воли» не всегда можно, потому что такая корреспонденция не обрабатывается ни цензором (т.к. фактически, это самостоятельный объемный материал), ни библиотекой (т.к. это неофициальное издание). Ну а бумажными изданиями, конечно, уже давным-давно никто фактически не пользуется, пытаться их выписывать, как некоторые предлагают, было бы бредово.

В общем и целом, это, разумеется, мелочь — прямо скажем, есть в тюремной системе более насущные проблемы, чем доступ к академическим публикациям для заключенных…

Но эта история иллюстрирует общую яркую проблему — на практике постоянно оказывается непонятно, к чьей зоне ответственности относится тот или иной вопрос: разные должностные лица перебрасывают его решение друг на друга, и продолжаться это может неопределенно долго.

Как с идиотскими совершенно мелочами, которые, казалось бы, быстрее сделать, чем обсуждать, так и с действительно важными срочными вопросами.

«Каждый в этих стенах сталкивается с отчаянием»

С книжками всё тоже не совсем «прямолинейно». Энное время назад в московских изоляторах ужесточили политику, и сейчас (у нас — и, насколько я знаю, не только у нас) отправить книгу заключенному в посылке фактически невозможно.

Пока, правда, можно заказать в разрешенном интернет-магазине с доставкой почтой; летом, по крайней мере, этот путь оставался рабочим. Ну и, понятно, местная библиотека. Сама по себе библиотека, к слову, неплохая (отозвалась по этому поводу ремарка из «Приглашения на казнь» о том, что библиотека тюрьмы, где сидел Цинциннати Ц., считалась второй в городе), но работает непредсказуемым образом, очевидно, не справляясь с потоком обращений. А еще у нее не существует каталога (в этом отношении у Цинциннати было удобнее!), так что использование библиотеки превращается в увлекательные игры вслепую в попытках угадать, какие книжки есть в доступе.

Но опять же, ситуация не в пример лучше, чем в том же спецприемнике в «Сахарово», где я отбывал административную «карусель» прошлой осенью и где мне сразу прямо признались, что книг в когда-то существовавшей небольшой библиотеке почти не осталось — всё уже ушло на бумагу для самокруток…

Отдельно забавно работает пресса: формально ежедневная подписка выглядит в действительности так, что раз в неделю библиотекарь приносит пачку газет, за эту неделю накопившихся; часть выпусков, правда, по дороге теряется…

Не могу даже сказать, что мне было трудно привыкнуть к задержкам по несколько дней между отправкой письма и его доставкой получателю, потому что в два месяца «карусели» до официального заключения под стражу с большинством близких прямой связи у меня не было вообще; на этом фоне даже ФСИН-письмо при всей его медлительности было большой радостью.

Вообще, на мой взгляд, трудно не столько перестраиваться под новые реалии, сколько, мм, go on — в смысле продолжать жить в них, когда первоначальные скидки на чрезвычайность положения (и со стороны себя самого, и со стороны окружающих) сходят на «нет» и остается, в общем, рутина. На которую ты, с одной стороны, в очень ограниченных пределах можешь повлиять и в которой, с другой, несмотря на это, хочется находить смысл.

Говоря о тех же переписках, в реальности, чем больше пишешь, тем очевиднее упираешься в ограничения бумажного общения, начиная от скорости и заканчивая цензурными правилами. И тем яснее чувствуешь, что, сколько ни упражняйся, никакое количество исписанных (и прочитанных) страниц не заменит настоящего разговора, даже если это болтовня на скамеечке в парке, как и никакое количество фотографий не заменит возможность увидеть человека перед собой.

Я, в целом, не сомневаюсь, что каждый постоялец в этих стенах время от времени сталкивается с отчаянием по этому поводу. Это, по крайней мере, закономерно и естественно. Тут нужно понимать, что, сколько бы радости и облегчения ни приносили доступные средства коммуникации, полноценной заменой постоянному общению они принципиально стать не могут. То же и в целом — никакой объем адаптации к предлагаемым обстоятельствам, вне зависимости от ее успешности и полноты, не делает их по своей сути нормой.

Такая вот парадоксальная немножко история получается — привыкать к происходящему, конечно, нужно, но и не привыкать в каком-то смысле нужно тоже.

«Я жутко благодарен тем, кто мне пишет…»

О том, как важны письма для человека в учреждении вроде нашего, всё уже тысячу раз сказано, мне тут добавить нечего, по большому счету; конечно же, я жутко благодарен всем, кто мне пишет, и очень стараюсь отвечать в какие-то вменяемые сроки — хотя, к сожалению, не всегда получается.

Естественно, ужасно приятно получать ответы, рассказы, новости от близких, с кем пытаешься поддерживать переписку, которая хотя бы доли от вашего общения в нормальной жизни соответствовала; не говорю «заменяла», потому что, опять же, все равно не заменишь.

Но меня очень радовало и радует , что

И, конечно, часто — сильно чаще, чем я сам мог ожидать, по крайней мере, — пишут люди совсем незнакомые, что тоже очень ценная история помимо всего прочего — как какая-то дополнительная порция свежего воздуха, которой заранее не ждешь.

Собственно, обычно я прошу людей писать о том, о чем им самим писать интересно, а не пытаться подстроиться специально под те или иные тематические или формальные ограничения. Ограничений, в общем, хватает и без того, а разнообразие, наоборот, ценно.

При этом, если находятся общие узкие темы, а особенно — профессиональные интересы, это отдельно приятно: опять же очень помогает почувствовать себя полноценно живым: возможность качественно и без скидок поговорить (пусть в письме) о чем-то, энтузиастом чего ты был в нормальной жизни. А чувство собственной полноценности — тоже очень ценная в здешней жизни вещь; обстановка настолько не располагает к его частичной потере, насколько его, конечно, терять не стоит.

Стихи — это к той же самой, в принципе, истории; тут и про то, что позволяет чувствовать себя живым лишний раз, и просто про соотношение объема и содержания. Все-таки, опять же, стопками книги сюда не загонишь, да и внимания на все не хватит, а тут, что называется, дешевый и сердитый способ, как рассказать о своих предпочтениях, так и просто некоторым кусочком эмоционального опыта поделиться.

В частности, одна из самых ценных для меня книжек, что у меня на полке лежат, — крошечная билингва стихов Лорки: я кое-как читаю по-испански (хотя, честно говоря, переводы Гелескула (переводчик Анатолий Гелескул. — Ред.), по-моему, даже круче оригинала), так что это я тоже про разнообразие и про спектр ощущений и про возможность побыть не совсем здесь.

Я бы все-таки хотел отметить, что во всем, что касается впечатлений от российской тюрьмы, я совсем не претендую ни на объективность, ни на универсальность; опять же бывает, как вы понимаете, очень по-разному. Все-таки сидеть в центре Москвы с исправно работающей почтой и регулярными свиданиями — это пока, скажем так, лайт-версия…

В общем, как-то так. Всегда рад и готов ответить на ваши вопросы.