«Мне писали: «Вы, «яблочники», не достойны жить»

Минувшие выборы в Государственную думу стали историческими. Их называли референдумом о боевых действиях: продолжать или прекращать. Но единственную партию, которая выступала за мир, вычеркнули из бюллетеней еще за месяц до голосования — на фоне ее растущей популярности. «Яблоко», шедшее на выборы с программой из одного пункта — «прекращение огня», — набрало сотни тысяч подписчиков в соцсетях и даже, по данным государственных социологов, могло стать второй по числу депутатов фракцией в Госдуме. Когда партию снимали с выборов по иску националистов, поддержать ее к зданию Верховного суда пришли сотни людей. У большинства из них была отличительная черта — молодость. Они шли поддерживать свое будущее.

Белгородская область — наиболее страдающий от боевых действий регион России. Здесь целые села пустуют из-за обстрелов, здания в городах обтянуты антидроновыми сетками, и почти каждый день отсюда приходят новости о гибели людей. На Белгородчине за мирное будущее пошел выступать один из самых молодых кандидатов на этих выборах — 22-летний военный юрист Илья Костюков.

У регионального отделения «Яблока» практически не было денег на агитацию. Поэтому Костюков ходил по улицам сам, общался с людьми и призывал их поддержать мир. Но даже такая кампания оказалась для кого-то неприемлемой. После угроз убийством Илья покинул Россию.

В интервью «Новой» он рассказывает о том, как в Белгородской области ощущаются военные действия, о настроениях людей, о своей кампании, угрозах, отъезде и будущем, которое теперь придется строить не в своей стране.

«Во всем этом нет никакого образа будущего»

— В 22 года ты стал одним из самых молодых кандидатов в депутаты Госдумы. Как ты на это решился?

— Откровенно говоря, это не было моей инициативой. Просто в Белгородской области довольно небольшое отделение «Яблока», до выборов в нем было всего восемь человек. Сейчас, правда, пришли новые желающие — довольно много. Но пока они еще не члены партии, а кандидаты — посмотрим, останутся ли.

Так вот: из этих восьми человек часть не захотела баллотироваться, потому что работает в избирательных комиссиях — совмещать статус кандидата и члена УИК нельзя. Кто-то отказался в силу возраста, кто-то — из-за юридических проволочек.

Я к тому моменту уже занимался правозащитной деятельностью, то есть кое-что понимал в современных реалиях. Но всё же не было внутреннего ощущения, что готов. Думал: можно же выдвинуть какого-то стороннего человека. А потом сам понял, что это плохая идея, потому что неизвестно, какие у него будут в действительности взгляды. Ладно еще засланный казачок — такой вычислится, выдаст себя. Но ведь есть риск, что его по ходу кампании обработают — и непонятно, как именно, и сможем ли мы среагировать.

В общем, хотя бы с этой точки зрения я в себе не сомневался. И потому решил выдвигаться.

— В тот момент было страшно?

— Нет. А чего мне было бояться? Ну да, партия идет против официальной линии, да ее представителей задерживают и дают им чудовищные сроки. Но, на мой взгляд, в этом вопросе важнее персоналии. Преследуют тех, кто имеет существенное влияние. Митрохин или Шлосберг* — это политики-глыбы, очень популярные в своих регионах. И власть их боится, потому что люди готовы за ними идти.

А я себя оцениваю объективно. Я только в начале пути. Да, работаю в правозащите. Да, занимаюсь военными и призывниками. Конечно, парю мозги Минобороны, прокуратуре и местным властям. Но политического влияния как такового у меня на момент выдвижения не было. И я полагал, что даже если буду вести активную кампанию, то меня особо трогать не будут.

Другое дело, чем это всё обернулось. Но тут тоже двояко: с одной стороны, я был вынужден уехать из страны, с другой — моя кандидатура дожила до голосования. И у людей сохранилась возможность отдать голос за мир. И это, на мой взгляд, очень важно.

— На выборах ты получил 18,5 тысячи голосов — 4,95%. Как оцениваешь свой результат?

— Эти результаты тяжело оценивать. Во-первых, по различным опросам, в том числе проводившимся независимыми изданиями, в Белгородской области порядка 23 тысяч оппозиционно настроенных избирателей не пришли на участки. Во-вторых, по тем же опросам, у меня должно было быть порядка 9% голосов. И это при кампании, которую мы вели исключительно своими не очень большими силами.

Что я могу точно сказать — люди, до которых мы смогли дойти, очень живо откликнулись. Человек двадцать записались в волонтеры — раздавали агитацию, помогали в штабе, кто-то наблюдателем пошел. Причем совершенно разных возрастов: в основном молодежь, но была, например, и одна бабушка — очень бодрая. Все с мотивацией: *** не нравится, власти не нравятся, всё летит к чертовой матери — надоело.

И такой же фидбек от жителей на улице, когда мы агитировали. У нас диалоги просто складывались: «Здравствуйте, меня зовут Илья Костюков, я кандидат от “Яблока”. Расскажите, что вы хотите изменить в Белгородской области?» — «В первую очередь мы, конечно, хотим мира». — «А наша партия как раз и предлагает мир». Кто-то после этого просто жал руку, брал визитку и уходил. Кто-то более обстоятельно расспрашивал: например, как я хочу добиться прекращения огня. При этом, думаю, никто не питал иллюзий, что один депутат может волевым решением остановить ***.

Был, конечно, и негативный опыт: во время одного из моих пикетов подошли двое мужчин и начали пересказывать пропаганду: вот, мол, раз уж начали, то надо доводить до конца, а если сейчас остановимся, то нас всех «нагнут». Я сначала пытался с ними говорить, спрашивал, как они себе это представляют, а потом понял, что они то ли провоцируют, то ли просто не хотят думать — и прекратил диалог. Достал наушники, включил музыку — так и стоял, пока они не ушли.

Но таких абсолютное меньшинство было — просто разовые случаи.

— Как бы ты вообще охарактеризовал отношение белгородцев к боевым действиям?

— Оно менялось со временем. Четыре с лишним года бомбежек скажутся на любом человеке, каким бы сильным он ни был. Ежедневные обстрелы, гибель людей, разрушенные дома. Я думаю, у многих здесь уже ПТСР.

В первые дни и месяцы у людей был глубокий шок. И от того, что *** вообще началась, и от того, что это *** с Украиной. Белгород и Харьков — не чужие друг другу города. По крайней мере, были. Очень многие ездили в Украину и на концерты, и на спектакли, да и просто гулять. Жить туда переезжали, влюблялись, женились. А харьковчане приезжали сюда. У меня научный руководитель в вузе была украинка — мне пришлось ее утешать и поддерживать, когда всё началось. Остальные преподаватели тоже особо не радовались — ну не было такого. И сегодня, когда уже идет пятый год ***, многие продолжают волноваться за Харьков. Я знаю таких людей.

Хорошо помню сцену первых дней из автобуса. Я зашел — и все вокруг хмурые-хмурые, подавленные. И все читают новости. И вот такая атмосфера была везде. У нас и пикетов было много, и профессора БелГУ Татьяну Новикову за «дискредитацию армии» привлекали. В общем, люди были в ужасе.

Но уже ближе к 2023 году это изменилось. Стали более заметны те, кто не то что яро поддерживал ***, но говорил: «Раз уж начали, то надо доводить до конца», «Там наши парни». Ну все знают эту аргументацию. Наверное, еще [частичная] мобилизация как-то на это повлияла.

А 2024 год снова был страшным. Сильные обстрелы. Пустые улицы. И вот с того момента, мне кажется, появилась уже усталость.

И среди этого ощущения нет никакого образа будущего. Единственное, к чему ты можешь готовиться, так это к зиме без отопления и света — вот она кажется вполне реальной, потому что предыдущая была такой. А можешь ли ты планировать купить себе квартиру, можешь ли ты планировать завести детей в этих условиях — большой-большой вопрос.

Вот это белгородская реальность и в ней сейчас живут люди.

«Не заслужили жить»

— Почему лично для тебя *** неприемлема?

— Я по жизни исповедую принцип «не навреди». Иногда это вредит мне самому, потому что бывает неловко отказать человеку в просьбе о помощи, даже когда никаких внутренних сил помогать уже нет.

Поэтому как я могу принять то, что уносит жизни людей? Об этом и рассуждать смысла нет.

Для меня всегда ориентирами были Лев Шлосберг, Борис Немцов, Николай Маркович Франк — бывший председатель нашего белгородского «Яблока», ныне покойный. Они все работали для людей, не для себя. Могли сделать что-то в ущерб себе, но на благо другим.

И есть еще один человек, которого я считаю просто золотым, — это мой бывший руководитель, правозащитник Евгений Соколов, которого, к сожалению, уже тоже нет в живых. Это он привел меня в правозащиту, и благодаря ему я стал военным юристом. Я не могу вспомнить, чтобы за все четыре года совместной работы и, наверное, даже в какой-то степени дружбы, он совершил хоть один плохой поступок. Он всегда с пониманием относился к тем, кто приходил за помощью. Никогда не обманывал. А еще, что важно, не пытался вытащить из клиента все деньги. Когда началась ***, появились юристы, которые за помощь военным в увольнении со службы, например, стали просить от 200 тысяч рублей. И это притом что никто, конечно, не мог гарантировать результат. Мы на этом фоне копейки брали за свою работу — от 10 до 40 тысяч. Просто у нас была другая цель.

Я и сейчас горжусь, что помогал людям уволиться со службы. Вполне законно. Потому что у них были основания. В первый год боевых действий было очень много обращений от родственников мобилизованных. Люди приходили и говорили, что их отцов, братьев, сыновей неправомерно отправили на фронт. Мол, как же так: говорили, что они в тылу будут, и вдруг… Это мы понимаем, что обещаниям верить нельзя, а люди бывают очень наивны…

Долго получалось им помогать, особенно если по семейным обстоятельствам уволиться хотели.

Был случай: паренек молодой, 26 лет, у него жена — ей восемнадцать. Родила ребенка. Он на СВО, а ей скучно. Она решила: что я в 18 лет буду сидеть с ребенком? Отказалась от родительских прав и развелась. Получается, отец — единственный опекун. Мы с ним добились увольнения. У кого-то брат — инвалид: родители умерли, присматривать некому. Тоже контракт расторгли.

По здоровью получалось добиваться увольнений. Приходили люди с баротравмами, с психическими расстройствами вследствие ***, с иными проблемами. На удивление, туда шло много возрастных людей: не знаю, о чем они думали, подписывая контракт, — в 50 лет не может быть здоровья, как у восемнадцатилетнего. И у них уже там, на фронте, вылезали всякие проблемы. Но нам с этим удавалось работать.

А в прошлом году как отрезало: не хотят увольнять, и всё. Если командир в положение не войдет, ты хоть голову разбей. Я уже стал отказываться от таких дел, хотя военные были готовы сколько угодно платить, лишь бы их комиссовали.

С того времени занимался в основном помощью призывникам. Там самый частый вопрос: «Вот у меня такие-то болезни, что сделать, чтоб меня не взяли?» Часто было так, что заболевание действительно есть, но не хватает каких-то обследований, не хватает истории болезни. Отправлял людей дообследоваться, кого-то потом действительно не призывали.

Последние два дела у меня были, кстати, связаны и с призывником, и с военным. В первом случае парень с недовесом: нам удалось добиться категории «Г» — временно не годен. Но через год ему снова идти на комиссию, увы. Посмотрим, что там решат.

А во втором случае нужно было добиться от руководства воинской части ответа о судьбе военнослужащего. Его на фронте отправили на штурм в районе населенного пункта Котлино, после чего никакой информации о нем нет. Часть признала его пропавшим без вести. А родственники хотят, чтобы его либо нашли, либо признали погибшим. По этому кейсу суды еще продолжаются, но мне пришлось передать дело коллеге, потому что теперь я не уверен, что могу быть в России…

— Это, на самом деле, звучит как главный итог твоей кандидатской кампании. Что произошло?

— Ну произошли две вещи. Во-первых, параллельно выборам в Госдуму у нас шли выборы губернатора. Шуваеву на них дали 65%. На мой взгляд, нарисовали. У него нулевая поддержка — я не знаю ни одного человека, который бы за него голосовал, и, больше того, мои знакомые и знакомые знакомых тоже не знают.

Он солдафон, как он может управлять областью? Силовики должны заниматься своими силовыми структурами. Он базового представления не имеет, как руководить регионом. Его очень плохо приняли с самого начала — потому что белгородцы очень устали от ***, а тут им военного человека на пост главы подсунули. А дальше — не сделал ничего, чтобы завоевать доверие людей. Чего стоят только слова о том, что он «кружочков» с мест «прилетов», как [предыдущий губернатор] Гладков, записывать не будет. А Гладкова ведь за это и уважали многие, что он всюду выезжал, пытался говорить с людьми, проявлял заинтересованность.

Потом пиарщики Шуваева и вовсе стали чистить комментарии с неудобными вопросами в его соцсетях.

И, в общем, я записал видео, в котором резко высказался в отношении него. Сейчас думаю, что на несколько уголовок наговорил. Но тут ничего не поделаешь — очень он мне не нравится.

И другой, представившийся добровольцем «Барса», — этот писал вроде доброжелательно: «Странная ситуация, вы не поверите, посчитаете меня странным, но лучше перестрахуйтесь, заявите об этом, в “Барсе” готовят на вас покушение дроном, хотят свалить на дроны противника. Неделя-две хотят устроить это». Я сначала подумал, что это ему нужна помощь, а потом неожиданно понял, что нет. Я уж не знаю, убить не убить — это тяжело оценивать, но как военный юрист я командирам «Барса» много крови попортил, поэтому решил не игнорировать.

— Но почему сразу уехать? А попытаться защититься конвенциональным путем: например, обратиться в правоохранительные органы?

— Прости, но я не уверен, что ты сам в это веришь. Кто из правоохранителей заинтересован в том, чтобы защищать «яблочника»? Нет, понятно, что такая обязанность у них есть, но как будто бы мы понимаем, что у них много обязанностей, которые они не исполняют.

В общем, полагаться можно только на себя. Поэтому да — 10 сентября я пересек границу с Грузией.

— Есть ли у тебя моральные вопросы к самому себе из-за того, что уехал во время выборов? И особенно — что не сразу сказал об этом избирателям.

— Наверное, всё же нет, и я объясню: если бы сказал сразу, то люди не пошли бы на участки и не была бы достигнута важная цель — показать, что белгородцы против ***. 18 000 человек — огромная цифра в нынешних реалиях, а кроме того, она еще, по моему убеждению, и не полная.

Я надеюсь, что этот результат всё же будут как-то учитывать при обсуждении непопулярных решений.

— У тебя есть понимание, чем сейчас заниматься?

— Точно хотел бы продолжить работу с призывниками, консультировать их. Хотел бы делать что-то для белгородцев — может, в медиаформате, пока не знаю. Но понимаю, что запрос на разговор о Белгороде и его проблемах есть.

Честно говоря, у меня сейчас сил нет, чтоб обо всем предметно подумать. Еще не закончено последнее видео про выборы — с итогами. Не говоря уж о том, что теперь у меня не решен и бытовой вопрос.

— Надеешься ли ты когда-нибудь вернуться в Россию?

— Вот это я уже осознал. И понимаю, что тут надо быть реалистом. Надеюсь, не надеюсь — это лирика. Всё зависит от срока. Если я ассимилируюсь, заведу семью, то почти наверняка это будет сопряжено с отходом от российских дел и поиском работы в новой стране. И тогда — маловероятно, что вернусь. Хотя жизнь покажет — она всегда сложнее, чем можно подумать.

Если же серьезные перемены произойдут раньше, то, конечно, я бы вернулся.

Я понимаю, что нормальная жизнь в стране вряд ли скоро будет возможна. Большую бомбу под нас подложили. Но если будет такая возможность, то я бы вернулся.

* Признан Минюстом «иноагентом».