Танго свободы

«Мы не умрем. Только не надо больше войны»

(Записка на левой ладони 13-летней зрительницы мюзикла «Норд-Ост» Даши Фроловой, погибшей при штурме центра на Дубровке)

Действующие лица:

• Дарья, 24 года

• Замир, 21 год

• Первый сотрудник Центра «Э», 25 лет

• Второй сотрудник Центра «Э», 22 года

• Анна Политковская

• Ее муж

• Редактор

• Полковник Миронов

• Центровой из Центороя

Роли Анны и Дарьи исполняет одна актриса. Роли Замира, мужа, редактора, полковника исполняет один актер. Роли «эшников», Кадырова и его помощника исполняет одна и та же пара актеров.

В центре сцены — рояль. И больше ничего. Выходят двое: пианист и певица, оба в концертных костюмах, обоим лет по двадцать. Как положено на подобных мероприятиях, проходят к своим местам: он — за клавиши, она — встает перед роялем. Кивает пианисту. Но музыки не слышно: пианист быстро, стараясь сделать движение незаметным, листает стоящие перед ним ноты — одну страницу, потом еще одну. Девушка кивает настойчивее. Нервозность пианиста становится заметнее: он листает ноты уже не скрываясь. Нервозность передается и девушке. Входят в резонанс. Наконец она, не выдержав:

— Да что??

Он, совсем уже взмыленный, в панике срывает ноты с пюпитра и показывает ей. Она разворачивает листы перед собой — и становится очевидно, что это не ноты, а газета. И девушка начинает читать:

«Итак, на сцене страсть, и больше ничего. В исполнении шести пар.

Девушка запинается. Но собирается с духом и продолжает:

«Все танцоры — средних лет».

Девушка скептически смотрит на партнера. Но продолжает:

«Не младенцы, не пубертат, не страдания климакса. А значит, знают толк и в потерях, и в приобретениях, и в надеждах. Страсть красивая и умопомрачительная. Никто не скрипит зубами, не рвет на себе одежды, не кусает губ, даже не кричит. Страсть-забытье наяву…»

Девушка опускает глаза в конец статьи и читает подпись:

«Анна Политковская».

Поворачивается к партнеру:

— Ну и что непонятно? Играй!

Пианист возвращает листы на пюпитр, по-прежнему нервно садится, неуверенно заносит руки над клавишами. Свет гаснет. На открытой крышке рояля высвечивается табличка с надписью: «В этом доме 7 октября 2006 года была злодейски убита Анна Политковская». Провисев пару минут, табличка с грохотом падает.

Табличка № 1

Всё так же, в темноте, голос корреспондента «Дождя*»:

«Активисты теряют счет табличкам. Сцена повторяется из недели в неделю: это 26-я, 23-я, 19-я. Сменяются времена года — борьба за память в центре Москвы продолжается. В этом доме жила и была злодейски убита Анна Политковская. Оригинальную мемориальную доску у подъезда дома № 8/12 на Лесной разбили в середине января. Ответственность на себя гордо взяла неонацистская организация NS/WP**. Неонацисты дали понять: сегодняшние вандалы — наследники «Боевой организации русских националистов»**, хоть и методы пока — не из «Макарова» в упор, а молотком по мрамору. Разбитую табличку на доме Политковской московские активисты быстро заменили картонной, но она не провисела и суток».

Зажигается свет, на сцене рояль с открытой крышкой. Двое — парень и девушка — вертятся вокруг рояля: парень, стоя на рояле, пытается повесить на открытую крышку табличку «В этом доме 7 октября 2006 года была злодейски убита Анна Политковская». Девушка, стоя внизу, отдает указания.

Замир. Так?

Даша. Левее.

Замир. Так?

Даша. Криво. Правее.

Замир. Так?

Даша. Правый угол ниже.

Замир. Да не душни, не в Третьяковке. Она все равно часа не провисит.

Даша. Левее, говорю! Какая разница, сколько провисит, — точно всё должно быть. Вечно у тебя все на *** делается.

Замир. Ты когда-нибудь перестанешь до меня докапываться? Всё, вот так пусть висит.

Спрыгивает с рояля. стоят вдвоем напротив повешенной таблички, смотрят.

Даша. Все равно криво.

Замир. Слушай, а вот если б у тебя было, допустим, два миллиарда… не, не так: если б ты была бесконечно богата, ты б купила золотой ершик?

Даша. Это ты к чему сейчас?

Замир. Да просто. Ну купила бы?

Даша. Купила бы, наверно.

Замир. То есть как? То есть ты бы не потратила эти деньги, не знаю там, на больных детей, на беженцев? Они пусть сами как-нибудь, да? А у меня типа зато ершик золотой?

Даша. Ну ты ж сказал «бесконечно богата»! Я вообще не понимаю, к чему этот разговор. И почему мы собачимся все время, я тоже не понимаю.

Замир. Да потому что ты первая начинаешь всегда. Леший вчера, например, тебе чего сделал плохого?

Даша. Как чего? Я просыпаюсь, а у нас вся хата в листовках «Яблока» — весь пол в листовках, у меня вместо одеяла листовки, в морозилке листовки, блин! Это нормально вообще?

Замир. Ну, он с ночной расклейки же пришел, куда ему их девать-то.

Даша. Ну не в морозилку же!

Замир (помолчав). Вчера с бабушкой поссорился. Она сказала, что я трус и «сколько можно бегать от армии». У меня дед полгода назад на фронте без вести пропал, так она хочет, чтоб я теперь пошел.

Даша. Угу. Я про своего рассказывала?

Замир. Говорила, что умер три года назад.

Даша. Умер, да. Он политологом-арабистом был, востоковедом. Мы с ним очень много спорили про арабский мир. Я почему-то считала, что я гораздо лучше его арабский мир знаю. Прочитав одну какую-то статью феминистскую. И вот, а он был политолог, и поэтому я всегда — ну, как бы с детства — увлекалась политикой. В пять лет мне уже были интересны новости. Но там все время были какие-то *** новости типа «России-1». Я, наверно, лет до 12 была из-за этого патриоткой жесткой прям. И я такая: да-а-а, Донбасс бомбят!! Всё такое.

К концу жизни, кстати, стал очень большим зетником. Дед мой, то есть. Хотя до этого че-то там Ельцину помогал, как-то там очень активно участвовал в событиях 91-го года, прям очень активно. С Немцовым дружил.

Дедушка ушел и вернулся где-то очень поздно ночью. Оказывается, он ходил на мост возлагать цветы. Короче, дед был нормальным мужиком до какого-то момента. Вот. И он был против Путина с самого начала, ни разу за него не голосовал. Вообще, всю жизнь был против Путина, мы на выборы с ним вместе ходили, отлично там проводили время, и он ни разу за него не проголосовал. Но в итоге… В итоге он поддержал *** в Украине. И он меня этим предал, я считаю. Очень сильно предал.

Замир. Почему предал?

Даша. Потому что был против мира. Хотя когда меня первый раз задержали на митинге (это как раз в 2022 году было), он мне прям очень сильно помог, вытащил. Ну вот. И потом умер. Тяжело было.

Замир. Ну и что, ты его так и не простила?

Даша. Я сейчас-то, наверно, легче ко всей этой его позиции отношусь. Не понимаю только, с чего он решил вдруг, что он донской казак. Жаль, короче, этого чувака. Ну, на самом деле он просто поздно вышел из КПСС, я считаю.

Замир. А от меня отец отказался, я рассказывал?

Даша. Рассказывал, да. За то, что тебя свинтили после похорон Навального.

Молчат. Смотрят на стену дома.

Даша. Ты про Политковскую-то что-нибудь знаешь вообще?

Замир. Да не, не особо. Ну как: лор я знаю. Знаю, что журналистка. Что была переговорщиком во время теракта на «Норд-Осте», что должна была быть переговорщиком в Беслане, но ее по пути в самолете отравили. Что много писала о Чечне, о том, какие зверства происходили в селах. Но что меня восхищало всегда, прям жестко, — так это когда смотрел фильмы всякие про то, как она работала. Я ***. Я б не смог такого сказать, что она говорила, да вообще многие бы не смогли. А она еще и женщина.

Даша. В смысле «еще и»?

Замир. Да не, не в том смысле! Ну, ты же поняла, что я сказать хотел?

Даша. Поняла, ладно. Я вообще много кем хотела быть, у меня постоянно менялись профессии в голове, но и журналистом я тоже хотела в какой-то момент. И я вот когда-то хотела быть, как она. Типа: «Да, было бы клево стать журналистом, разоблачать всех этих говнарей». И типа меня бы щемили, а я такая — х-ха! И вот типа такого.

Замир. И какая профессия в итоге?

Даша. Электрогазосварщик.

Молчат.

Даша. Надо что-то делать.

Замир. С чем?

Даша. Со всем. Как можно сейчас ничем не заниматься? Тупо смотреть на это всё и ничего не делать?.. Давай в лес уйдем.

Замир. Давай.

Даша. Давай на звезду МГУ с белым флагом залезем.

Замир. Давай.

Даша. Давай это… поженимся.

Замир. Зачем?

Даша. По приколу. Вдруг завтра ядерная война, а мы не успели. Давай? Слабо?

Замир. Ну не знаю… ну пошли.

Уходят.

Затемнение. Из темноты — звуки улицы: сигналы машин, звонки трамвая, голоса, звуки автомобильных сирен. Все они, поначалу создав белый шум, постепенно входят в ритм — и это пока еще мало узнаваемый ритм Libertango Астора Пьяццоллы. Поверх ритма начинает звучать женский голос.

Женский голос (отрывисто и быстро). 5 октября 2006 по подъезду дома на Лесной, 8/12, ходит киллер Рустам Махмудов. Анну Политковскую должны убить в этот день — в тридцатый день рождения Кадырова. В день, начиная с которого он, по Конституции, может стать президентом Чечни. Но что-то мешает: то ли Политковская выходит из подъезда не одна, а с собакой, то ли соседи, внезапно затеявшие ремонт, начинают носить старую мебель. Ее убивают 7-го — в день рождения Путина. Ей дарят день жизни — один лишний день между пирами двух царей. Зачем? Что можно успеть сделать за день?

Утро 7 октября, суббота, — около десяти. Анна звонит матери в больницу: Раисе Александровне недавно сделали операцию. За две недели до этого умер ее муж, отец Анны и Елены, Степан Мазепа, бывший представитель Украины в ООН, — и теперь сестры не отходят от кровати ослабевшей, переживающей матери. В палате они дежурят посменно, и в этот день — очередь ехать Анне. Но она не успевает — говорит маме, что вместо нее приедет сестра. Обещает появиться назавтра. А если бы не пропустила очередь — могло бы это что-то изменить?

Полдень. Приезжает сестра Елена — у них сорок свободных минут на чай и разговоры. Анна режет чернослив с курагой — для дочери Веры. Вера — в больнице на сохранении: скоро у Анны Политковской должна родиться внучка. Под сосредоточенное нарезание сухофруктов успевают обсудить всё — от присвоения квалификации «хороший» ведущему специалисту по беременности в Москве до, понятно, Чечни. В сентябре ей нужно дописать новую книгу — она хронически не успевает. Если бы она вместо командировок сидела на даче и писала книгу — это могло бы что-то изменить?

Уходит сестра, и Анна успевает по телефону дать интервью изданию «Кавказский узел»*** — о юбилее Кадырова и о том, как бюджетники в Чечне вынуждены половину зарплаты отдавать в его фонд. А если бы она фондом не занималась — что-то бы пошло по-другому?

Садится в свою «десятку». Говорят, в ее машине лежало много дисков и часто играло «Танго свободы». Говорят, она очень любила эту музыку. Если бы она жила и звучала по-другому, если бы дышала не в ритме танго, а в каких-нибудь спокойных вальсах, — прожила бы дольше?

Второй час дня — Политковская едет в ТЦ «Рамстор» за продуктами. 14.22 — она входит в двери торгового центра. За ней входят двое — не чеченцы. Те, кто ходит за ней уже долгое время, не имеют отношения к тем, кто убьет ее через без малого два часа. Но одни о других прекрасно знают — и не пытаются мешать. А если бы попытались?

15.30 — она звонит сыну от кассы, говорит, что скоро будет дома. Но «скоро» для Политковской за рулем — понятие растяжимое. Водит она в той же педантичной манере, в которой когда-то учила детей играть на скрипке. А если бы была менее педантична — что тогда?

16.00 — Политковская подъезжает к дому, достает из багажника пакеты с только что купленными продуктами. Киллер Махмудов уже вошел в подъезд на несколько минут раньше. Он ждет на лестничной площадке. А если бы не вошла в лифт, если бы поехала, как и хотела, в редакцию? До смерти… минута. Так зачем ей нужен был этот лишний день?

16.01 — Политковская входит в подъезд и в лифт.

Освещается сцена. На сцену выходят двое в гражданском — эшник первый и эшник второй. Подходят к роялю, срывают табличку, закрывают крышку, садятся: один на рояль, второй рядом. Входит Даша с пакетами продуктов.

Эшник первый. Фролова Дарья Александровна?

Даша. Да, я.

Эшник первый. Очень приятно. Вы же знаете, для чего мы здесь, да?

Даша. Нет, не знаю. Вы кто вообще?

Первый эшник достает из кармана удостоверение, открывает, подносит к лицу Даши и тут же захлопывает.

Эшник первый. Центр по противодействию экстремизму. Вы задержаны.

Даша. За что?

Эшник первый. Ой, а вам весь ваш послужной список перечислить? Листовки оппозиционных партий раздавали? Раздавали. К могилам врагов народа ходили? Ходили. Таблички сомнительные вешали? Вешали. Мне продолжать?

Даша. Это что, незаконно всё?

Эшник первый. А вы как думали, Дашуль? Угроза конституционному строю и территориальной целостности Российской Федерации. Это я еще про порочащие связи с иноагентами и нежелательными организациями не сказал.

Даша. Нет у меня никаких связей.

Эшник первый. Это уж пусть следствие разбирается, чего у вас там есть и чего нет. Муж ваш где, тут?

Стучит костяшками пальцев по крышке рояля, на котором сидит.

Эшник первый. Ключи, будьте добры.

Даша. Не дам я вам ключи, вы права не имеете. И где Замир, я не знаю.

Эшник первый. Не знаешь, да? А в пакетах что? Супчики, кефирчики — мужа кормить? Ключи от квартиры давай, говорю.

Даша. Не дам.

Эшник первый. Ну поехали в отдел тогда. Пакетики оставляем, ручки сюда мне.

Даша. Вы права не имеете.

Эшник первый. Это мы-то не имеем?

Эшник надевает на Дашины запястья наручники.

Эшник первый (поворачиваясь ко второму). Останься тут, он сам из норы своей вылезет — ее искать.

Первый эшник и Даша уходят. Второй эшник отходит в угол сцены.

Крышка рояля открывается, внутри оказывается спящий, закутанный в одеяло Замир. Над его головой на крышке, как на стене комнаты, висит флаг: «Россия будет свободной». Замир просыпается, оглядывается.

Замир (тихо, спросонок). Даша!

Тишина.

Замир, громче: Да-а-аш!

Тишина. Замир садится, оглядывается, смотрит время на телефоне. Набирает номер, выслушивает гудки. Выбирается из одеяла и из рояля. Видит оставленные пакеты с продуктами.

Замир (нервно). Даша! Даша!

Бегает по лестничной площадке (сцене), стучит в соседние квартиры, никто не открывает. Набирает номер.

Замир (в панике). Алло! Здрасьте, да. Тут человек пропал! В подъезде собственного дома, где. Она в магазин пошла еды мне купить и таблеток от гриппа, я просыпаюсь — ее нет, продукты на лестничной площадке. В смысле? А, жена моя, Фролова Дарья Александровна, 2002 года рождения. Я не знаю, минут сорок назад, наверно. Да не знаю я!

На свет выходит второй эшник.

Эшник второй. У нас она, у нас, Замир Октаевич.

Замир. Как у вас?

Эшник второй. Да вот так. И вам, кстати, тоже пора к нам.

Замир. Вы кто вообще?

Второй эшник, вспомнив жест первого, достает из кармана удостоверение и пытается так же эффектно хлопнуть им перед лицом Замира, но удостоверение падает.

Эшник второй (нагибаясь, раздраженно). Центр «Э». Пройдемте в отделение.

Замир. За что? У меня температура 39, куда я пойду? Зачем?

Эшник второй. За женой. Жена тебя заждалась там. Пойдешь к ней?

Замир (растерянно). Пойду.

Эшник (застегивая наручники). Ну вот. Хоть что-то в тебе есть мужское.

Уходят.

Затемнение, после затемнения становится видно, что рояль превратился в стол, за которым допрашивают Дашу. Эшник первый вводит Дашу, сажает за стол, снимает наручники, садится на противоположную сторону.

Эшник первый. Ну что, Дашуль, поговорим? Ты не напрягайся так, нам правда с вами просто поговорить надо.

Даша. Когда людям надо просто поговорить, они наручников не надевают и двери не запирают.

Эшник первый. Ну ладно тебе, зачем так враждебно. Наручники, двери — правила такие, понимаешь? Работа у нас такая. Вообще, моя бы воля, так я бы вами, мелкими, вообще не занимался. Но начальство требует. Приказ у меня — знаешь такое слово?

Даша. Бедный вы несчастный.

Эшник первый. Бедный, да. Думаешь, нам платят? Копейки нам платят, а у меня сыну два года и ипотека. Несчастный — а что, думаешь, большое удовольствие мне за такими, как ты, бегать? Вещи на стол клади давай.

Даша (выкладывая карточки, телефон, студенческий). Я ничего без адвоката не скажу.

Эшник (одним движением сметая всё со стола). Какие вы все, ***, грамотные стали. «Адвокаты, 51-я статья Конституции». Не положен тебе адвокат, понятно?

Даша. Как это «не положен»?

Эшник. Вот так вот. Экстремистам, покушающимся на государственный строй нашей родины, адвокат не положен. Ты вообще можешь объяснить, зачем ты этим экстремизмом занимаешься?

Даша. Каким экстремизмом? Что я сделала?

Эшник (повышая голос). Ты мне здесь дуру из себя не строй! «Каким»! Таким: вот эти все листовки расклеиваете, вот эти вот всякие лозунги навальнистские кричите, таблички незаконно вешаете, фасады портите, мешаете проходу граждан. Зачем вам это всё надо, а? Зачем ты нашу страну развращаешь, а?

Даша. Ничего без адвоката не скажу.

Эшник. Скажешь, конечно. Всё ты мне скажешь.

Вынимает телефон — и, как до этого удостоверение, подносит резким движением к лицу Даши. Фотографирует в упор.

Эшник. Вот так, это мы мужу твоему покажем. Давно знакомы с мужем-то? Молчишь? Ну молчи, я и так всё знаю. Познакомились на президентской кампании Надеждина, так? Были активистами его штаба. Кстати, муж-то твой дома оказался, быстро выполз, он у нас уже. Вот, коллега фоточку прислал, видишь?

Показывает Даше экран смартфона.

Эшник. Видишь, да? Ми-ми-ми какое. Что ты в нем нашла, не понимаю. Красавчик.

Даша. Красивый, да.

Эшник. Сейчас мы его еще подкрасим. Говори давай.

Даша (устало кладя голову на скрещенные на столе руки). Адвоката.

Эшник бьет кулаком по столу рядом с Дашей, Даша резко подскакивает, прикусив язык. Видна выступившая кровь на губе.

Эшник. Жаль, что ты девушка, тебя бить нельзя. Ну ладно, что уж, не хочешь — не говори. Я сам расскажу за тебя. Дело как было: вы с этим зайкой поженились-то по приколу, на спор, да?

Даша. При чем здесь это?

Эшник. А при том. Ты думаешь, приедет за тобой твой горец на вороном коне и спасет? А он не спасет. Не любит он тебя и защищать тебя не будет. Поженились на спор, от нефиг делать. Скучно было — вот и…

Освещается задник, в глубине сцены сидит на стуле Замир, руки пристегнуты наручниками сзади.

Замир (кричит). Не так все было! Не так!

Затемнение.

Танец № 1 «Мать и музыка», в котором никто почти не танцует, а просто накрывает на стол

На сцену выходит дуэт: партнер и партнерша — оба снова в концертных костюмах. Все танцы исполняются в концертных костюмах. Во всех танцах никто не пытается играть героя — героев именно танцуют. Партнерша, выходя, выносит посуду, бокалы, скатерть и всё прочее необходимое. Постепенно расставляет всё это на рояле, как на обеденном столе.

Партнер. «Неизданные письма М. Цветаевой». С них всё началось. Студентом журфака сидел на кухне в квартире школьницы Анны, и пока мои сокурсники что-то отмечали, разгадывал с ней паутину авторской пунктуации поэтессы. Бурный роман. Сразу — отношения преданности. Когда появился сын — друзья-студенты: «Молодец! Будет кому утром сбегать за пивком». Не сбегал! За все годы ни одной попытки! Потом — дочь. Ура! Полный комплект. Анна — сторонник интеллектуального литературно-музыкального воспитания. Результат — скрип скрипок и гром воспитательного ора в квартире. Потом, инерционно, дочь закончит даже консерваторию, но от скрипок и альтов все откажутся. Для того чтобы быстрее накопить на рояль детям, она устроилась на вторую работу — уборщицей в ателье на первом этаже своего дома. Скоро «раритетный» инструмент был куплен и служил не только для извлечения музыки, но и как книжная полка, письменный стол, гладильная доска и подставка под клетку с попугаем.

Партнерша (резко). Пианино!

Партнер (рассеянно). Что?

Партнерша. Не рояль, а пианино!

Оба внимательно и с нарастающим ужасом смотрят на рояль. Потом друг на друга. Потом туда, где должен сидеть идиот-сценограф, если он вообще есть. В конце концов, находят идеальный выход: в четыре руки застилают рояль скатертью.

Партнер. Вся вторая половина дня школьников, отягощенных музыкальным талантом, состояла из сплошных занятий. Картина выглядела следующим образом: мама сидит у фортепьяно и сверяет, нажимая на нем клавиши, правильность интонации…

Партнерша. Интонация — степень акустической точности воспроизведения высоты тонов и их соотношений при музыкальном исполнении. Большая советская энциклопедия.

Партнер. …Правильность интонации того, что наша дочь или наш сын играли на скрипке. Делала она так потому, что абсолютного слуха у нее не было, а проверять фальшивые ноты, как она считала, было совершенно необходимо.

Конечно, семейные скандалы. В основном — замес на воспитании. Кругом в центре — статусные детские сады. Устроить детей невозможно. На зимнюю обувь нет денег. Утром во дворе бегаю босиком по снегу. Тогда по дороге в «Останкино» ноги не мерзнут. Дети за мной: сопли, кашлюхи, нервы, ссоры. После достаточно бурных вечеров пишу ночами на кухне. Получаются хорошие тексты. Вместе замечаем закономерность. Она начинает ревновать к работе. Сама очень хочет писать. В ста метрах от дома — газета «Гудок». Зайди! Возвращается в ужасе. Главный посоветовал начать статью словами: «Как живешь, железнодорожник?» Так писать нельзя! И слезы вечерами от паутины серости.

Она сидит растерянная и замерзшая в моей машине около дома, где только что убили Влада Листьева. Мы друзьями никогда не были. Но за год до этого она устраивает у нас дома потрясающий стол, за которым собираются «друзья». Народу много. Это еще одна попытка соединить то, что разваливается.

Мне кажется, что иногда она быстрее времени. Август 91-го. Мы в Светлогорске всей семьей. Ночами пьем с Юрой Шевчуком. Он поет свои новые песни. Весело исчезает отпуск. Я с Ильей вылетаю в Москву и оказываюсь в центре путча. Счастлив, что Аня с дочкой далеко, сын — у ее родителей. Все в безопасности. Через сутки с удивлением узнаю от ее родителей, что она уже в Москве и готова идти на баррикады защищать демократию.

Отовсюду льется «Последняя осень» Шевчука. Оказалось — не последняя. Тогда всё только начиналось. Бизнесом станет всё: управление государством, война, мораль, выборы, медицина, образование. Истинным «бодунистам седьмого дня» охранники только начали наливать в подвале Белого дома.

Когда партнер заканчивает монолог, оба оказываются сидящими за целиком накрытым обеденным столом. Но по разные его стороны. Они сидят друг напротив друга около минуты — молча, застыв. Потом оба резко встают и порывисто поднимают с разных концов крышку рояля. Вся стоявшая на ней посуда катится по наклонной, разлетается, бьется. Партнерша уходит. Партнер долго ищет, потом откуда-то достает табличку: «Здесь 7 октября 2006 года была убита Анна Политковская». Вешает на крышку рояля, потом уходит тоже. Осколки посуды остаются на сцене.

Табличка № 2

На сцене снова комната для допросов. Замир сидит на стуле со скованными за спиной руками, перед ним — осколки посуды из предыдущей сцены. Рояль продолжает стоять, табличка «Здесь убита…» продолжает висеть.

Замир. Не так всё было, понятно? Не так.

Эшник второй (подходя сзади и расстегивая наручники). Шнурки развязывай.

Замир. Зачем?

Эшник. Развязывай, сказал.

Замир расшнуровывает кроссовки.

Эшник. Снимай.

Замир снимает обувь.

Эшник. Вперед.

Замир ступает босыми ногами на осколки посуды. Осколки режут кожу, начинает идти кровь.

Эшник. Ну вот, а теперь рассказывай, как на самом деле было.

Замир. Не буду.

Эшник. Будешь, конечно.

Толкает Замира в спину — тот падает на осколки всем телом.

Эшник. Ладно тебе, Замир Октаевич, брось, я же с тобой просто поговорить хочу. По-людски, не для протокола. Ну давай, расскажи мне про жизнь свою. Друзья-то есть у тебя, а? Кто у тебя друзья? Молчишь? Зря ты это, ну в натуре. Ты пойми, Замир, — мы такие же, как вы. Правда. Вы справедливости хотите, так? Справедливости, свободы, равенства и вот этого всего. Ну так и мы хотим того же. Но еще мы хотим блага и процветания для нашей родины. А ты и такие, как ты, нашу родину порочат. Зачем ты это делаешь, а? Зачем ты родину не любишь?

Замир (вытирая кровь со щеки). Адвоката.

Эшник. Да что ж вы одинаковые все такие! Я же сказал: я просто по душам поговорить хочу с тобой. Я тебе, наверно, самым плохим в мире человеком кажусь, да? Зверь, а не человек? Да пойми: я такой же, как ты! Просто у меня приказ. И я обязан подчиняться. Ты знаешь, как мне сказали? Мне сказали: «Если на службу к нам не пойдешь, у тебя отсрочка от армии сгорит. И поедешь ты в мясо». Вот такое сказали. Ты бы чего сделал на моем месте, а? Молчишь? Правильно, молчи. Потому что ты не знаешь, что такое приказ! Ты и в армии-то не служил никогда. Ничего мужского в тебе нет.

Замир (хрипло). Что ты привязался-то к моему мужскому? О чем ты вообще говоришь, когда вас четверо, а я один? С температурой.

Эшник. А вот то я привязался. Узнал я тебя. Ты ж барменом в гей-клубе на Китай-городе работаешь, так? Ну? Так ведь? Сразу узнал.

Замир (подчеркнуто вежливо). А вы, простите, что в таких местах сами-то делаете?

Эшник (бледнея). Я это… Я по долгу службы… (Спохватившись, наступив Замиру на спину и вдавливая его в осколки.) Ты мне мозг не делай здесь, понял? Я тебе сейчас еще и пропаганду ЛГБТ**** пришью. Давай, рассказывай.

Замир. Чего ты от меня хочешь?

Эшник. Чтоб ты мне объяснил, для чего экстремизмом этим всем занимаешься.

Замир. Чтоб объяснил?.. Я тут ехал недавно в поезде — в «Таврии», который в Крым ходит. Еду, рядом со мной чеченская семья — одна пожилая чеченка, вторая средних лет и пацаненок мелкий, лет пять типа. А мне как раз родственники с собой пакет конфет запихали — я думал: нафига мне конфеты, я их не ем. Ну, спрашиваю: можно вашему отдать? «Конечно». Отдал пацаненку, разговорились со старшими. А на боковухе напротив нас пара откуда-то с Урала. И вот мы разговаривать стали. Которые с Урала, рассказывают: у них типа два дома, один в Крыму, второй на Урале. И вот когда Урал бомбят сильнее, они в Крым едут, а когда Крым бомбят — на Урал. Чеченка стала говорить, что они-то знают, что такое война, что их перемололи всех. Но на этом всё, дальше не рассказывает. И полушепотом такая: «Нельзя правду говорить». Помолчала и опять полушепотом: «Нельзя правду говорить, убивают за правду». И еще: «Зачем это всё нужно? Кому? За что мы мучаемся? За что вы мучаетесь? За что украинцы мучаются?» И мы со всеми этими разговорами едем — и проезжаем НПЗ какой-то, Усть-Лабинск это был, по-моему. Там дым черный до неба, пламя, вокруг всё пожарками облеплено, но они потушить не могут ничего. ***, думаю. Везде война. Вечная какая-то. А я не хочу ее, понимаете вы? Не хочу!!

Рывком встает, отталкивает эшника, подходит к поднятой крышке рояля. Срывает табличку «Здесь убита…» и, водя пальцем по крышке, пишет размашисто кровью из пораненных осколками пальцев: «Здесь живут люди». Пишет так, как во время военных действий пишут на заборах жители обстреливаемых сел. Затемнение.

Танец № 2 «Мы живы опять»

Темная сцена. Из темноты слышится выстрел, потом очередь, потом взрывы. Быстро становится понятно, что они звучат ритмично, но монотонно — ритм такой же, как в первых тактах всё того же «Танго свободы» Астора Пьяццоллы. Но музыки нет — только ритм, отыгрываемый выстрелами. Под него актеры и танцуют. Естественно, танго.

После затемнения пара в концертных костюмах оказывается стоящей на рояле, который первое время служит им танцполом. Танцуемый текст — отрывок из статьи Анны Политковской «Мы живы опять». Ведет — женщина:

«…Мы летели на военном вертолете из пункта «А» в пункт «Б». Под нами медленно перемещалась ночная незаметная Чечня. Горящие скважины, трассирующие «млечные дороги» — вот, собственно, и всё. Остальное было тьмой, в которую сквозь прицел ночного видения привычно всматривался средних лет офицер сопровождения, свесив ноги в открытый люк и держа ручной пулемет готовым к употреблению.

В вертолете не поговоришь — шумно и уши заложены. Однако с соседом мы все-таки перемолвились, не видя друг друга, — при поздних перелетах огней внутри не зажигают — и значит, поочередно, наугад и приблизительно, наклоняясь к предполагаемому уху другого.

— Откуда?

— А? Из Москвы.

— И я тоже.

— А в Москве — откуда?

— С Садового кольца.

— А я там работаю. Живу в Марьино.

— Далековато.

— Доволен: квартира большая.

— Вы кто?

— Офицер. А вы? От вас не пахнет камуфляжем.

— Я журналист. Почему мы так долго летим? Гудермес должен был быть через 20 минут…

Из кабины вышел командир. Сосед насторожился, но как-то несерьезно, куда меньше меня. Всем нам надо было в Гудермес, где каждого ждали заранее оговоренный ночлег и баня — очень важная штука, а тут происходило нечто непонятное: огней под нами становилось чем дальше, тем больше… Где ты, Чечня?

Еще через двадцать минут стало ясно, что садимся не в Гудермесе. Мы увидели вышку диспетчерского пункта, всю освещенную, а таких на войне не бывает.

— Это не Чечня, — весело подытожил сосед и даже слегка щелкнул каблуками. В нем была очевидная перемена: раньше он говорил тяжко, будто камни перетаскивал, а сейчас — ну просто пел.

— А чему вы, собственно, радуетесь? Нас тут никто не ждет. Спать негде…

Но сосед уже ничего не слышал: он забежал к пилотам. И выскочив через минуту, прокричал восхищенно только одно слово:

— Владикавказ!

И снова, задрав руки вверх:

— Владикавказ!

И выдал легкую чечетку посреди вертолета.

Может, у него тут жена?.. Да мало ли кто у него тут. А лично мне только этого не хватало… У меня — никого. Северная Осетия далековато от нужных мне мест… Значит, в Гудермесе какие-то военные неприятности — обстрелы или еще что-то, и садиться там было опасно, и пилоты всё перерешили. Конечно же, не спросив пассажиров. Вот на войне все время так: твои планы абсолютно никого не волнуют, и тебя ставят лишь перед фактом, полностью их разрушая.

А сосед громко смеялся, перекрывая гул мотора:

— Полковник Миронов! Разрешите представиться!

Он уже не собирался возвращаться на свое место, а стоял в проходе, спокойно удерживая тело в равновесии и лишь одной рукой касаясь вертолетной обшивки. Просто чудо: откуда такая сила взялась вдруг? Ведь еще каких-нибудь пятнадцать минут назад он был таким же нормальным и подавленным, как остальные, и его тело привычно швыряло в такт противозенитным маневрам вертолета даже в сидячем положении. А тут — поди! — машина садится, и значит, ее трясет, будто в малярийной лихорадке, а полковник стоит себе посередине в позе вальяжного курсанта в увольнении: «правая нога чуть вперед, левая — опорная».

Спустились по выброшенному трапу. Нет, это мы устало сползли, а полковник слетел и побежал по летному полю кругами, хохоча, подпрыгивая и вертя головой с черным кудрявым вихром над открытым лбом. Шел теплый несильный дождик, и этот Миронов, оказавшийся на свету крепко спаянным, даже круглым от натренированной мышечной массы человеком в камуфляжной форме, опять вытянул руки вверх и принялся ловить губами эту воду с неба, переставшего быть страшным.

Миронов завопил:

— Все — в ресторан!

— Что отмечаем?

— Ты еще не поняла?.. Значит, ты редко бываешь в Чечне! — Он сильно тряхнул меня за руку, требуя быть попонятливее. — Мы будем отмечать то, что мы — живы! Опять! И на этот раз выжили! Что мы сегодня — не на войне! Что я — жи-и-во-ой!..

Последний крик был уже со стороны. Полковник убегал от нас всё устраивать и узнавать: где тут хороший ресторан, что там готовят, как добраться. Скоро Миронов опять прискакал. Легко подхватил сумки и рюкзаки и, чувствуя себя путеводной звездой в ночи, поволок за собой. «Жив!.. Жи-вы!..» — хохотал он, передвигаясь очень быстро, но мы уже успевали за ним. Мы тоже изменились, и все были так же невесомы, молоды и счастливы, как этот полковник, — мы зажглись от него и чувствовали, насколько пьяны радостью вновь полученной жизни.

…К девяти начался разгул, хотя бутылки опять стояли почти нетронутыми. Мы шалели от самих себя, в целости и сохранности сидящих в этом североосетинском кафе. Мы плели друг другу пьяную чушь, мы были семьей, даже не зная имен. Мы вместе сходили с ума только от того, что мы живы, мы понимали друг о друге всё — и мы не хотели завтра.

Однако лидером среди нас все равно оставался Миронов. С огромным аппетитом поглотив тьму великолепных североосетинских деликатесов, полковник отправился танцевать. Одну за другой он приглашал женщин, которые оказались рядом, клялся каждой в вечной любви и дружбе, да причем так, что слышали остальные, но сам он, конечно, на это не обращал никакого внимания — сейчас он жил мгновением, и все женщины казались ему великолепными, и ни одну нельзя было отпустить без лучших слов, когда-либо придуманных человечеством.

Каждый танец Миронова заканчивался еще более зажигательно, чем начинался. Он брал очередную партнершу на руки и неистово кружил и кружил, и еще раз кружил ее, прильнувшую к нему, — а другого бы он не позволил — по зеркальному залу того дорогого владикавказского кафе… Кружил, даже если музыка заканчивалась. Кружил, даже если партнерша выглядела не такой уж невесомой, чтобы подобное можно было себе представить в тривиальной обстановке.

Но этим вечером полковник был в ударе, и он не чувствовал ни тяжести, ни усталости, ни трудностей. Он парил над землей, он сгорал от страсти сбежавшего с эшафота. «Мы живы! Понимаешь?» — шептал он мне на ухо, когда пришла моя очередь танцевать с ним. Шептал так, как другие раньше произносили лишь: «Я люблю тебя». И когда закружил и снова исторг из себя: «Жив! И на этот раз! Ты же понимаешь!» — то был градус, известный любой женщине, когда шутить больше не стоит, и мужчина поднимается ступенью выше и говорит: «Я хочу тебя».

Но Миронов сейчас думал не об этом. Оказалось, он не вылезал из Чечни уже больше года и если что и имел, так эти кратковременные случайные попадания в мир наподобие нынешнего, владикавказского.

— Сколько раз ты возвращался живой? — Это был наш последний круг на руках после танца.

— Сегодня — шестой. — Он поставил меня на пол. — Как ты считаешь, можно испытывать удачу в седьмой раз?

И, не интересуясь ответом, тут же громогласно возвестил начало следующей игры:

— Всем женщинам — цветы!

Полковник хотел петь. И пел целый час. Сам себе. Для себя. Ничуть не заботясь ни о чем: ни о том, что его устали слушать, ни о том, что он редко попадает в ритм и музыкальную интонацию.

Этой ночью у него был только собственный ритм, мелодия и подаренная жизнь. Закончил полковник логично — колыбельной. И наконец потребовал коньяка.

— Куда тебе завтра?

— Решила — в Москву.

— Когда прилетишь снова?

— Скоро, недели через две.

— Не торопись, нехорошо сейчас.

— Знаю. Не буду.

— Хотя… Когда тут хорошо?..

— А ты куда?

— Утром — в Чечню. Вертолетчики сказали: погода будет.

— Удачи.

Сколько часов мы знали друг друга? Пять? Может, шесть?..

А ведь говорили, как роднее не бывает, будто спустя лет тридцать счастливого брака, короткими фразами, и ничего не требовалось разжевывать друг другу, и мы понимали всё с полуслова, полунамека и полудвижения.

— Знаешь, я уже не могу сильно расстроиться от того, например, что нет денег.

— И я.

— Или что муж ушел…

— А твой муж ушел?

Это уже глубокая ночь и не кафе. Мы говорим в холле одной владикавказской гостиницы, где не оказалось мест за те деньги, которые у нас остались.

— Да, в начале войны. Пил-пил, гулял-гулял, прожигал, а потом ушел. Но это такие мелочи по сравнению…

— По сравнению с чем? — проверяет все-таки.

— Сам знаешь — с жизнью и смертью. И я благодарна войне, на которую случайно попала и так же случайно застряла, потому что знаю теперь, как быть выше всего непринципиального, а значит, суетного.

— Да, принципиальное — одно, — подхватывает Миронов. — Жив ты или нет. Жив твой друг или умер. Да?

— Да. Только так. Война — отвратительная вещь, но она вычистила меня от всего ненужного и отсекла лишнее. Мне ли быть неблагодарной судьбе?»

Танец заканчивается, сцена пустеет, на поднятой крышке рояля по-прежнему — красная надпись: «Здесь живут люди». Ритм выстрелов затихает вместе с уходящей парой, но на его место приходит другой звук — звук голосов. Сначала неразборчивый, потом всё яснее и яснее слышится возмущенное женское: «Это незаконно! Эта табличка — незаконна! Кто разрешал? У вас есть решение собственников?.. Да, мешала! Да, мне эта табличка двадцать лет мешала!» Голоса настойчивы. Под этот аккомпанемент крышка рояля падает.

Табличка № 3

Снова комната для допросов, на сцене освящен рояль, по разные его стороны сидят измученные и сильно потрепанные Даша и Замир. У обоих руки за спиной.

Замир (тихо, устало). 4780.

Даша (бесцветно). Два быка. 5913.

Замир. Одна корова. (Через паузу.) А помнишь, как ты мне комбик подарила?

Даша. Какой комбик?

Замир. Комбо-усилитель. Я когда стритовал, я пел в переходах, а они гулкие, и я все время…

Даша. Голос срывал. Потом дней по пять ходил, сипя и хрипя. Это помню.

Замир. Да. И я мечтал выйти из подземки наверх, но нужен был усилитель звука, а денег не было. И вот однажды я прихожу, а у меня на столе от тебя конверт с деньгами и подпись: «Не срывай голос». Помнишь?

Даша. Помню. Помню еще, как тебя в первый раз увидела: в переходе стоял и пел «Ты солдат», и вокруг такая толпа, что через переход не протолкнуться. И все подпевают.

Замир. А я тебя в этой толпе тогда сразу заметил. У тебя голубь был смешной такой на шапке.

Молчат.

Замир. Они пытаются разрушать память, пытаются стереть всё подчистую, под ноль. Как будто ничего и не было. Это меня жутко злит. Это как если приходит человек какой-то на твою кухню и разбивает всю посуду. Мне вот не нравится, что он бьет мою посуду. В какой-то момент все поймут, что уже ни одной тарелки, ни одной чашки не осталось. Всё разбито. Остались только осколки на полу. Ходишь по ним и режешь ноги свои. Вот примерно так я себя чувствую… Знаешь, как это всё называется?

Даша. Как?

Замир. «Период полураспада». Старое закончилось, новое никак не может начаться, а мы между тем и другим болтаемся.

Даша. Но когда-то ведь он станет полным.

Замир. Кто?

Даша. Полураспад.

Замир. А, ну да, наверное. Станет полным. (Читает рэп) «Позитивная мотивация — явно не мой конек, и мы все умрем. Все уже было до нас, можно выдохнуть страх и уставить глаза в небосклон».

Даша (подхватывает). «Если окружающему *** и сопротивляться, то не с печальным лицом. Всё уже было до нас — но мы живы сейчас, нами рано удобрять чернозем». Не, мы не умрем. Мы будем жить. Чисто из принципа.

Мигает свет, начинается движение: приходят эшники, и две пары актеров быстро сменяют друг друга, оказываясь по разные стороны рояля.

Первая пара: Даша и первый эшник.

Эшник первый. Дашуль, я в магазин, тебе, может быть, купить что-нибудь?

Даша. Нет.

Эшник. Фу, какая ты принципиальная. Ну, я тогда тоже буду принципиальный.

Уходят. Их сменяет вторая пара: Замир и второй эшник.

Эшник. Ты курить будешь, Замир?

Замир. Не курю.

Эшник. Фу, какой принципиальный. Ну, я тогда тоже буду принципиальный.

Смена. Снова первая пара: Даша и эшник.

Эшник. Дарья Александровна, я спрашиваю последний раз: кто и с кем?

Даша. Да пошел ты!

Эшник. Фу, какие мы принципиальные.

Смена. вторая пара: второй эшник и Замир.

Эшник. С кем? Где? Сколько?

Смена, первая пара.

Эшник. Я не понимаю: тебе что, твоя жизнь и жизнь твоего мужа не дороже кучки каких-то твоих единомышленников?!

Даша. А вы что, убивать нас собираетесь?

Движение замирает. На сцене остались трое: два эшника и Даша. Даша внезапно встает и начинает танцевать. Танцует текст «Центровой из Центороя». На крышке рояля поверх надписи «Здесь живут люди» проецируется карта Чечни. Ближе к концу текста эта карта разрастается, становясь картой всей России. Допрашивающие садятся. Вопросы теперь начинает задавать Даша, в голосах эшников внезапно появляется кавказский акцент. На фоне снова начинает нарастать гул голосов, но на сей раз это не хор возмущенных жильцов. Это поминальные плачи чеченцев. Но и они звучат в ритме «Танго свободы» — это танго женщине придется танцевать под плачи. В одиночку. Текст «Центровой из Центороя»: …

«— Всё, что происходит под вашим именем, пока укладывается только в такие слова, как «уничтожить», «ликвидировать». Но, может, хватит воевать?

— Конечно, хватит. Под нас уже сдались 700 человек, живут нормальную жизнь. Мы просим, чтобы и остальные прекратили бессмысленное сопротивление. Но они воюют — поэтому надо уничтожать. Позавчера отдали в прокуратуру пять человек, сегодня взяли троих. Двоих уничтожили.

— Вы объявили, что те, кто не сдастся, подлежат уничтожению.

— Конечно. Какой разговор может быть.

— Но может, пора перестать уничтожать — и надо сесть за стол?

— С кем?

— Со всеми чеченцами, которые воюют. Вы кого-нибудь сами убивали?
— Нет. Я всегда командовал.

Уже орет Рамзан, подпрыгивая на стуле. Действие, напомню, происходит за большим овальным столом и всё больше напоминает бандитскую сходку из фильма «Место встречи изменить нельзя». Да и Рамзан ведет себя странно — вроде как старший в доме, хотя тут он самый младший. Постоянно смеется невпопад. Чешется. Выгибается. Подтанцовывает. Поддергивает нелепыми репликами. Идет смотреть себя по телевизору — и очень этим доволен. Комментирует походку Путина: «Красавчик!». Путин, кажется ему, ходит, как горец. А за окнами-то — ночь… Надо выбираться, а страсти всё накаляются…Сегодня он крайне агрессивен, взведен, бешеный, временами просто визжит. За его спиной — высокий парень в бейсболке и черной куртке. Он все время подзуживает:

«Тебя надо было расстрелять еще в Москве, на улице, как там у вас в Москве расстреливают… Тебя надо было расстрелять…»

Первая пара, эшник и Даша, снова оказываются сидящими за столом — за тем, который описан в репортаже и который выстраивает мизансцену бандитской сходки. Голоса, аккомпанировавшие до сих пор похороненными плачами, резко прерываются автоматной очередью. Женщина так же резко, тоже как в первой сцене, поднимает крышку рояля и ставит ее вертикально — на этот раз в одиночку. Двое мужчин еле успевают убрать лица, по которым эта крышка летела. Надпись и карта снова видны. Свет гаснет.

Табличка № 4

На сцене — партнерша, она в вечернем платье. Выходит партнер — тот, кто исполняет роль Замира, полковника, мужа и вот теперь редактора. Они танцуют вместе, но их танец всё больше напоминает борьбу: ведет то он, то она. Она явно стремится к роялю, он старается ее от него отвести.

Партнерша (отрывисто и быстро). 5 октября 2006 по подъезду дома на Лесной, 8/12, ходит киллер Рустам Махмудов. Анну Политковскую должны убить в этот день — в 30-й день рождения Кадырова. Но что-то мешает, ее убивают 7-го — в день рождения Путина. Ей дарят день жизни — один лишний день между пирами двух царей. Зачем? Что можно успеть сделать за день?

После полудня Анна успевает по телефону дать интервью изданию «Кавказский узел» — о юбилее Кадырова и о том, как бюджетники в Чечне вынуждены половину зарплаты отдавать в его фонд. А если бы она фондом не занималась — что-то бы пошло по-другому?

Садится в свою «десятку». Говорят, в ее машине лежало много дисков и часто играло «Танго свободы». Говорят, она очень любила эту музыку. Если бы она жила и звучала по-другому, если бы дышала не в ритме танго, а в каких-нибудь спокойных вальсах, — прожила бы дольше?

Второй час дня — Политковская едет в ТЦ «Рамстор» за продуктами.

15.30 — она звонит сыну от кассы, говорит, что скоро будет дома. Но «скоро» для Политковской за рулем — понятие растяжимое. Водит она в той же педантичной манере, в которой когда-то учила детей играть на скрипке. А если бы была менее педантична — что тогда?

16.00 — Политковская подъезжает к дому. Киллер Махмудов уже вошел в подъезд на несколько минут раньше. Он ждет на лестничной площадке. А если бы не вошла в лифт, если бы поехала, как и хотела, в редакцию?

До смерти… минута. Так зачем ей нужен был этот лишний день? Чтобы еще раз обличить Кадырова? Вряд ли, на это она потратила много лет жизни. Чтобы еще раз позвонить матери? Чтобы еще раз увидеть дочь? Чтобы лишний раз сказать обеим, что любит их? Если да, то этот день явно был прожит не зря.

16.01 — Политковская входит в подъезд и в лифт.

В этот момент партнерша стоит на рояле — или в рояле: поднятая крышка отгораживает ее от зрителей. В 16.01 крышка со стуком падает на нее. Тишина, все замерло — замер партнер.

Танец № 3 «Ты не виноват», в котором танцует один

Стук крышки повторяется, потом еще раз. Он становится ритмичным — и это тоже ритм «Танго свободы». Двое парней берут рояль с лежащей внутри актрисой и медленно, траурно уносят. Ее партнер, прислушавшись к ритму, начинает танцевать танго. Один.

Некоторое время танцует молча, пока его не окрикивает голос из зала:

— Это не ваша вина!

Он не реагирует на реплику. Но через минуту начинает говорить.

Партнер. Я главный редактор, это моя ответственность. Я сказал ей, что вывожу ее из Чечни, как войска из Афганистана. И она с этим не согласилась. Я всё очень грубо сделал, нельзя было так. Мы ругались в редакции, в баре — никто войти не смел, все под дверью слушали, как там барные стулья летали. Я ее убеждал. Аргументы мои были свирепые. Раз народ проголосовал за Кадырова, значит, пускай теперь народ живет с Кадыровым, ты-то здесь при чем? Она говорила: «Ты не понимаешь: столько лучших людей, настоящих, умных, было убито в Чечне во время войны! Надо помогать оставшимся». Я не хотел, чтобы она ездила, я запрещал. А она все равно уехала — я был в отпуске. Значит, не был убедителен. Значит, не всё предусмотрел, надо было запретить, запереть…

Голос из зала:

— Вы не виноваты!

Партнер. …Сказать кому-то из наших, чтоб смотрели за ней, надо было. Я всё сделал грубо… Ну давайте, скажите мне, что это был ее выбор, что это вопрос свободы воли, вопрос демократии, что я ее обо всем предупредил, что она понимала, на что идет. А в чем ее выбор-то был? Она собирала пакеты, выбирала коляски, готовила комнату. Вы уверены, что ее выбор был — смерть?

Начинает сбиваться с ритма — ускоряется.

Голос из зала:

— Ты не виноват!

Партнер. Ну, я с этой виной-то проживу как-нибудь.

Сбивается с ритма окончательно, останавливается. Отдышавшись:

— Ее безопасность была моей ответственностью.

Уходя, оборачивается.

— Я хочу, чтобы этот спор был в пьесе.

Голос из зала:

— Будет.

Уходит.

После затемнения на сцене рояль с поднятой крышкой, на крышке табличка — «В этом доме была убита…». Перед роялем в центре сцены, обнявшись, стоят Замир и Даша.

Замир. Ну всё, всё, хватит плакать. Ну? Я тут, всё закончилось. Я тут. Я отвезу тебя домой.

Молчат.

Замир (глядя на табличку). Скажи, а почему Политковская?

Даша (пытаясь успокоиться, вытирая лицо). Не знаю. Потому что это не про Политковскую. Это даже не про то время, когда она жила. Это про то, что я не понимаю, как я могу улыбаться, как я могу с тобой идти и радоваться, когда происходит весь этот ***?

Молчат.

Даша. Поехали?

Замир. Сейчас, я бабушке только позвоню.

Достает смартфон, набирает номер.

Замир. Alo.

Голос в трубке. Neynədin, oğlum?

Замир. Varam, sən necəsən?

Голос. övdəsən?

Замир. Да, я дома. А ты где вообще? В Москве? Moskvadasən?

Голос. Yox, Səlikdə

Замир. Yaxşi… ты знаешь, что я уезжаю?

Голос. Куда?

Замир. Ну… переезжаю.

Голос. Куда, oğlum?

Замир. Из России.

Голос. Jan oğlum, necə olacaqsan dağı…

Замир. Necə olsada. Да нормально всё.

Голос. Nə üçün уезжать iləyəsən hində sən?

Замир. Ну, так вышло.

Голос. Преследуют тебя?

Замир. Да.

Голос. Aman öldüm.

Замир. Не, всё нормально, всё нормально. Я учиться буду за границей.

Голос. Necə olacaq bu, necə olacaq жизнь səni. Ay, balam.

Замир. Не переживай ты, всё нормально. Я же просто, ну… Я же не умираю, просто уезжаю. Жить.

Разговор прерывается, в трубке гудки.

Замир (убирая смартфон в карман и глядя на табличку). Слушай, почему все говорят только про ее смерть? У нее что, главное достижение в жизни — что ее убили, что ли? Мне не нравится эта табличка.

Даша. Мне тоже.

Замир подходит к стене, срывает табличку, роется в своем рюкзаке. Достает из его недр баллончик с краской и пишет во всю ширину крышки граффити: «ЗДЕСЬ ЖИЛА АННА ПОЛИТКОВСКАЯ».

Танец № 4 «Здесь жила Анна Политковская», в котором танцуют все.

Девушка в вечернем платье подходит к роялю — на этот раз не к месту певицы на консерваторских концертах, а к месту пианиста. Стоя обращается к зрителям:

— Говорят, в ее машине лежало много дисков и часто играло «Танго свободы» — говорят, она очень любила эту музыку. «Танго свободы» написал Астор Пьяццолла — итальянец по корням, аргентинец по национальности, которого Аргентина долгое время считала выродком, пока не осознала, что Пьяццолла — ее национальное достояние. Аргентина была мировой столицей танго, а он наплевал на ее традиционные ценности — и создал новое. Теперь это направление в музыке так и называется — «новое танго». А «Танго свободы» — его начало и его камертон.

Садится. Кладет руки на клавиши — и рояль наконец начинает играть, впервые за все время. Но играет он не ноты — из-под клавиш слышится стук печатающей клавиатуры. Сначала одной. Потом двух, трех, десятка. Все они отстукивают ритм «Танго свободы». Актер, исполнявший роль Замира и остальных, выносит гитару с комбо-усилителем, устраивается. Он начинает подыгрывать — и вот уже звучит та музыка, которую точно ни с чем не спутаешь. На сцену выходят и исполнители ролей эшников. Трое парней начинают танцевать. Девушка встает из-за рояля и одна танцует с тремя партнерами, повторяя сцену из «Уроков танго» Салли Поттер. И в ритме, и в треске усилителя, и в движениях — во всем слышна и видна жизнь.

На крышке рояля надпись: «Здесь жила…». Она не исчезает даже на поклонах.

* Признана нежелательной организацией

** Признаны экстремистскими организациями и запрещены.

*** Властями РФ внесен в реестр «иноагентов»

*** ЛГБТ — несуществующее Международное движение, признано в РФ экстремистским и запрещено.