«Просто делай, как тебе говорят. Не усложняй работу комиссии»

В России прошел единый день голосования. Миллионы людей отвлеклись от привычных рабочих дел и выходных хлопот, чтобы прийти на избирательные участки и отдать свои голоса за кандидатов. Но не все в эти дни выполняли свой гражданский долг исключительно «по ту сторону урны». С 18 по 20 сентября тысячи людей по всей стране работали на участках, организуя и контролируя процесс голосования. Одной из них была и я.

Суббота — бабкин день

На участок в качестве члена УИК я попала случайно. Еще на президентские выборы в 2024 году я хотела пойти наблюдателем. Подала несколько заявок во все партии, предлагающие такую возможность в моем округе, и забыла. И тут в середине этого лета получила звонок: «Вы член УИК, приходите на обучение».

Теперь пожинаю плоды.

В 8.00 на избирательном участке в одной из школ Москвы тихо: слышен лишь гул аппаратов ДЭГ и приглушенный смех двух девушек-наблюдательниц. Одна из них представляет «Едро», вторая — «Новых людей», но партийные различия не мешают им, хихикая, прогуливаться вместе по коридору. На пуфиках в цветах триколора расположились остальные наблюдатели. Одной из них лет 18–19. Ее внешний вид сложно соотнести с типичным представителем единороссов: кроссовки размером раза в два больше, чем ее нога, рваная черная толстовка и проколы в губах. Девушка возмущенно жалуется своему соседу — наблюдателю от «Справедливой России» — на преподавателя в колледже. Он понимающе кивает, а затем вскидывает подбородок, чтобы убрать с лица длинные кудрявые блондинистые волосы, закрывающие глаза.

Устройство с монитором наверху и урной внизу издает жужжащий звук, и на дно падает очередная бумажка. Представители комиссии удовлетворенно улыбаются.

По периметру комнаты расставлены столы для выдачи бумажных бюллетеней. За ними сидят члены УИК, работающие со списками избирателей. Они внимательно смотрят в мониторы, ожидая первых принципиальных граждан, желающих проголосовать традиционным способом, то есть через бумажный бюллетень. Стандартная урна для бюллетеней здесь всего одна. Больше и не требуется: основной поток людей направляют к ДЭГ, и лишь немногие доходят до дальней части помещения, чтобы получить бюллетени на бумаге, зайти в кабинку, а затем — под пристальным взглядом дежурного полицейского — опустить бланк в узкую щель урны.

«Алиса, включи радио «Монте-Карло»», — тихо проговаривает секретарь комиссии в маленькую черную колонку, стоящую на сейфе. По помещению разносится тихая иностранная музыка. Тем временем около терминала ДЭГ появляются двое: избиратель и крепкий мужчина с бейджем на груди. Первый прикладывает паспорт к сканеру, а второй активно подсказывает, куда именно нажимать.

Избиратель растерянно смотрит в экран и возмущенно спрашивает:

— А где мои бюллетени?

— Вот они, на экране, — отвечает член УИК. — Бумажных не будет.

Избиратель недоволен, но все же нажимает на сенсор и ставит галочки. Мужчина с бейджем переглядывается с секретарем комиссии. Та в ответ улыбается и кивает.

Я решаю, что людям нужно озвучивать их право на получение бумажных бюллетеней, и встаю у входа, чтобы с этим встречать избирателей. Спустя полчаса моей ответственной работы на дне урны появляются первые листы. Вижу, как недовольно косятся на меня старшие коллеги по участку. Один из них подзывает меня жестом и тихо на ушко мне шепчет:

— Не надо говорить про бумажные бюллетени.

— Почему? — удивляюсь я.

— Пусть голосуют через ДЭГ, так проще. И им призы дают. Говори бабушкам, что им тысячу бонусов начислят и они в лотерее поучаствуют.

— Ну нет, они должны знать, что у них есть два способа голосования.

— Просто делай, как тебе говорят. Не усложняй работу комиссии, — отрезает коллега.

Я возвращаюсь на свое место. Подходит дедушка с тросточкой. Я, как и положено по регламенту, говорю:

— Вы хотите проголосовать электронно через ДЭГ или с помощью бумажного бюллетеня?

— Я хочу по старинке, я в этих компьютерах ничего не понимаю, — отвечает он.

Указываю дедушке на стол комиссии. Он подходит, садится. Мне кажется, что моя работа уже выполнена, и еще одна пара бюллетеней появится в урне, но, уже отворачиваясь, я слышу слова секретаря комиссии:

— Лучше голосуйте через ДЭГ, там вам тысячу рублей дадут, лотерея будет.

— Так я же не умею, — теряется он.

— Ничего, мы вам сейчас поможем.

И пенсионера ведут к электронному терминалу, недовольно косясь на меня.

После инцидента председательница комиссии отводит меня в сторону и отчитывает:

— Вы же член УИК, делайте, как положено.

— А что я делаю не так? Зачем вы отговариваете их от бумажных бюллетеней?

— Кто хочет голосовать печатным листом, сам вам это озвучит. Остальных подводите к ДЭГу. Давайте вы не будете мешать работе всей комиссии и будете слушать руководство.

Недовольно ухожу курить. На улице прямо на асфальте стоят два сейфа, на одном из них — номер моей УИК. Рядом никого. Только два росгвардейца переминаются с ноги на ногу. На лавочке напротив сидит девушка в черной куртке. Сразу и не поймешь, что она тоже здесь работает, собирает статистику для экзитполов. Она рассказывает мне, что с утра до ночи дежурит у участка, фиксируя, кто и как проголосовал:

— За это восемь тыщ платят.

Возвращаюсь обратно на участок есть казенный обед. Сижу на детском стульчике за крошечным школьным столиком на импровизированной кухне в классе для дошколят. На обед сегодня макароны. Включаю ютьюб, где висит недосмотренное видео телеканала «Дождь»*. На соседнем стульчике — колени выше стола — сидит росгвардеец, тоже есть макарошки. На меня с моим видео он не обращает никакого внимания.

Мое монотонное дежурство продолжается. Приходит бабушка с тросточкой и в темных очках — ее за руку ведет дочка, активно рассказывающая матери о важности голосования.

— Как бы вы хотели проголосовать: поучаствовать в онлайн-голосовании через ДЭГ или печатным бюллетенем? — настырно повторяю я уже заевшую фразу.

— Нам печатно, — отвечает девушка.

Они отправляются к столам комиссии, но по пути их перехватывает более ответственный сотрудник:

— Ждать бюллетень нужно будет очень долго, давайте вы проголосуете онлайн, — говорит он.

— Не знаю, получится ли у меня, я там ничего не увижу, — сомневается бабушка.

Но ее уже берут под руки: с одной стороны дочка, с другой — член комиссии, и ведут к ДЭГу.

— Вот, мама, голосуй за «Единую Россию», ты же за нее хочешь, — говорит дочка и, беря палец бабушки, нажимает им на экран, — Ты же сама хочешь.

— Ну да, — соглашается бабушка.

— Вот. А то скажешь потом, что принудили поддержать кровавый режим, — хихикает дочка.

Бабушки и дедушки медленно со всего района стекаются на участок. У меня в руках список с адресами избирателей нашего округа. Я смотрю, кто относится к нашему участку, и подсказываю, куда идти тем, кто ошибся. Соседний УИК находится прямо над нами: поднимаешься на второй этаж — и вот ты уже на месте. Но для стариков и инвалидов всё не так просто. Привозят колясочника. Смотрю: его участок на втором этаже, а лифта в школе нет. Предлагаю проголосовать онлайн. Соглашаются. Какие-то отчаянные бабушки все же забираются на второй этаж, но большинство, кряхтя и бурча, обвиняют во всем меня и Эллочку Памфилову — и голосуют через ДЭГ на нашем участке, не поднимаясь.

— Помоги мне, доченька, — говорит бабушка с ярко-розовыми губами и белыми-белыми волосами.

Она держит меня за руку, пока мы стоим у ДЭГа, и не дает отойти. У нее не получается одновременно держать паспорт и нажимать кнопку «сканировать», поэтому это делаю я, хотя не имею права. Вижу, как пришедшая только что наблюдательница от КПРФ фиксирует это на камеру своего мобильника. Бабушка отдает свой голос за «зеленых». На экране терминала появляется второй бюллетень.

— А кто это такие, я их не знаю, — удивляются розовые губы.

— Это одномандатники, тоже в Думу идут.

— Ой, никого не знаю, а это кто? — указывает она мне на вторую фамилию в списке. — Единоросс он, — шепотом говорю я.

Бабушка издает громкое «фу!» на все помещение и говорит: «Такие нам не нужны. Где тут «зеленые»?»

В дверях появляется крепкий мужчина. Он держит за руку свою хрупкую спутницу в красной курточке и забранными в хвостик волосами. Избиратель размахивает свободной рукой перед лицом моего коллеги по комиссии.

Ближе к вечеру в коридоре появляется отряд пенсионерок. Они идут, размахивая палочками, ругать членов комиссии.

— Участок не найти!

— Организация ужасная!

— Где тут жаловаться? Мы сейчас коллективную жалобу напишем.

— Это вы специально делаете, чтобы нормальные люди не проголосовали.

— Знаете, кто вы? Пятая колонна, вот вы кто! — сыплются на меня разноголосые возмущения.

Я отражаю атаки и отправляю недовольную армию высказывать претензии «тройке», так мы называем главных членов УИК: председателя, заместителя председателя и секретаря.

УИК успешно справляется с жалобами избирательниц. Напоследок одна из них улыбается мне и, уходя, говорит:

— А вы все-таки передайте Памфиловой, что плохо организовано, нет стрелочек на участок. Пусть займется этим.

— Хорошо, обязательно передам, — киваю я.

На протяжении последнего часа работы участка бабушка в белой панамке и ее веселая подружка в чепчике держат в напряжении всю комиссию. Зайдя внутрь, они с порога заявили: «Мы — надежда России! Наш голос будет учтен», — и отправились получать печатные бюллетени. Долго пытались понять, зачем им подписывать заявление на отказ голосовать онлайн. Потом вспомнили, что вообще не знают, что это за выборы и кого нужно выбирать. Секретарь комиссии, девушка, сохраняющая спокойствие в любой ситуации и разговаривающая тихо и с теплом в голосе, услышав, что они хотят выйти из помещения, посмотреть на фото кандидатов, начала багроветь. Она выдала им плакат с одномандатниками и предложила сесть к наблюдателям и почитать.

— Какие красивые. А можно я себе заберу на память? — спросила бабушка в панамке. Ей разрешили.

Воскресенье — день молодежи

Захожу в школу с термостаканчиком. На входе прибавилось сотрудников полиции. Их старшая приказывает досмотреть меня с пристрастием. Просят показать, что в стаканчике. Показываю кофе.

— Вы голосовать или наблюдатель? — спрашивает она.

— Я член УИК.

— А, ну что вы сразу не сказали, идите. «Проверяйте сегодня всех особенно тщательно!» — бросает она своим подчиненным.

Я в шутку говорю: «Да-да, сегодня будут самые опасные избиратели». Она недовольно смотрит на меня и заявляет: «Следите, эти опасные избиратели могут провокации устраивать».

На избирательном участке тоже чувствуется напряжение. Председательница комиссии громко объявляет, демонстрируя коробки с аппаратами для сканирования паспортов, прямо в потолочную камеру: «Сегодня ожидается увеличение числа избирателей, поэтому на участок привезли новое оборудование».

На «Алисе» включают музыку. Раздается знакомый голос Земфиры (признана «иностранным агентом». — Ред.). Никто не обращает внимания — все заняты настройкой компьютеров.

Занимаю свое привычное место, распределяя приходящих к электронным терминалам и к столам с бумажными бюллетенями. Коллега отводит меня в сторону:

— Сегодня тебя назначают на важную роль. Будешь сидеть возле урны и следить, чтобы туда ничего не вбросили. Сегодня могут быть провокации.

— Да я уже видела ролики с такими провокациями, но мне больше нравится людей встречать.

— Тебя председатель комиссии распределила, так что выбора нет.

Смотрю ему в глаза и по их хитрому огоньку понимаю: он знает, почему мне не дают людей встречать, и он знает, что я знаю. Расстраиваюсь, но иду охранять урну. Сажусь на пост. Справа от меня — кабинка для голосования. За ней — места наблюдателей, им урну не видно. Хорошо, что ее безопасность обеспечиваю я, еще один член комиссии в углу помещения и полицейская справа. Я раскрываю книгу, но полицейская недовольно чеканит: «Закрывайте свою книгу, вы сейчас за избирателями должны следить».

Наблюдаю, как избиратели опускают свои листы в урну. Если они в развернутом виде, освещение в классе позволяет разглядеть, за кого отданы голоса. Пытаюсь не смотреть, но любопытство не дает отвернуться. Замечаю галочки в самом конце списка, удовлетворенно улыбаюсь и перевожу взгляд на напряженное лицо сотрудницы полиции.

Чуть больше чем через час сотрудники, выдающие бланки, напряженно утыкаются в свои мониторы и зовут главного техника. Система перестала работать, база не прогружается. По толпе прокатывается возмущенный ропот. Работники лишь пожимают плечами, объясняя, что проблема не на нашем локальном участке, а в центральной системе.

Выхожу на улицу, потому что вот уже полчаса в урну не опускаются новые бюллетени. У входа в школу стоит большая очередь — человек пятьдесят, не меньше. Волонтеры в желтых жилетах не пускают никого внутрь, оберегая участок от возможных провокаций. Люди не грустят: они весело переговариваются, знакомятся, включают музыку на телефонах. Выходит член комиссии и спрашивает, хочет ли кто-то проголосовать через ДЭГ. В ответ звучат лишь усмешки и отказы.

В помещении становится спокойно, тихо. Только согласившиеся на электронные терминалы пенсионерки разряжают обстановку, спрашивая у сотрудников: «А где тут Путин?» или «А как тут за Миронова проголосовать?».

К пяти часам компьютеры отвисают. УИК снова может выдавать бюллетени, и участок наполняется людьми. В основном приходят молодые ребята, у всех свои ручки. Они не хотят давать паспорт, нервничают, когда его сканируют, переспрашивают, точно ли это не онлайн-голосование. Один из избирателей ругает женщину за столом: «Почему вы не сказали, зачем вам мой паспорт? Вы не имеете права сканировать его без предупреждения!»

Около урны помимо меня двое коллег и полицейский. Они с интересом обсуждают, как машину одного из них забрал эвакуатор. К нам подходит, хмуря брови, встречающий избирателей сотрудник: «Зачем вас здесь так много, вы не хотите мне помочь? Там людей в очереди скопилось прилично!» Я тут же подскакиваю, предчувствуя возможность пообщаться с приходящими.

Встречаю людей. По внешнему виду и возрасту определяю, что свои. Улыбаюсь. Правда, во мне «своего» они не видят. Прибегают две девочки:

— Нас к вам отправили с другого участка! Там очередь, сказали, что мы у вас проголосовать можем.

— Проголосовать-то вы можете, — отвечаю я, — Но, я так понимаю, вам бумажкой нужно? Не на своем участке, к сожалению, так нельзя, тут только через ДЭГ.

— Это вы специально нас гоняете, чтобы мы не могли проголосовать! Система у вас отключилась, ага… Мы что, дебилы?

Я пытаюсь объяснить, что я тут ни при чем и им нужно обратно на свой участок, но в их глазах я — часть этой системы.

Ближе к закрытию участка уже проголосовавший избиратель подходит к наблюдательнице от «Единой России»:

— А вам не кажется, что все это цирк какой-то?

— В смысле? — не понимает она.

— Комиссия не предлагает голосовать бумажным бюллетенем, склоняет к онлайн-голосованию, система у них не работает, какие-то заявления нужно подписывать…

— Нет, я ничего не заметила, — отвечает она.

— Ну вот вам всем не стыдно? — обращается он уже ко мне.

Я говорю, что согласна и что это все цирк, но стоящий рядом коллега по комиссии перебивает меня.

— Вы не забыли случайно, что вы член УИК?

— Нет

— А можно члену УИК ругать систему?

— Не знаю.

— Вот и молчите.

После инцидента меня отправляют на прежнее место — охранять урну с бюллетенями. В это время одному из избирателей выдают бумажные бланки.

— Да вам не нужна ручка, в кабинке есть! — кричат ему вдогонку.

— Я только со своей хожу.

Он отправляется к кабинке, а по губам сотрудницы комиссии считывается четкое послание, куда ему, на ее взгляд, стоило бы пойти.

УИКенд

В 20.00 председательница комиссии торжественно объявляет об окончании голосования. Мы хлопаем в ладоши, а двери кабинета закрываются на ключ. Ближайшие несколько часов членам УИК предстоит сортировать бюллетени и считать голоса.

Первым делом мы избавляемся от неиспользованных бланков. Несколько стопок складывают и уничтожают. В этот раз ЦИК приказал уничтожать их дрелью. Всех волнует вопрос, не загорится ли макулатура от трения. Но нет, лишние листы подвергаются сверлению, получая аж по пять дырок. Летят дым, пыль и мелкие кусочки бумажек.

Затем на камеру демонстрируется табличка с надписью «Вскрытие сейф-пакетов». Все члены комиссии выстраиваются у сдвинутых вместе маленьких школьных столиков, куда высыпается содержимое переносной урны и бланки за первые два дня голосования. Мы начинаем быстро сортировать синие (партии) и зеленые (одномандатники) листы, складывая их в стопки. Когда этот этап закончен, председательница объявляет, что можно приступить к отбраковке испорченных бюллетеней.

Наблюдательница от КПРФ — девушка молодая, тихая, но дотошно проверяющая все действия комиссии, водя пальцем по толстой папке с правилами, с которой она не расставалась все три дня, — тихо говорит мне: «Надо было сначала озвучить количество избирателей. Это не по регламенту». За эти дни мы с ней прошли путь от настороженности до тихого союзничества.

Я тут же громко повторяю ее слова остальным членам УИК. Все переглядываются. «Списков еще нет, система не подгрузилась, так что работаем дальше», — отзывается председательница, продолжая перебирать листы.

Я отхожу к висящим на двери правилам и громко зачитываю последовательность действий.

— Хорошо, раз уж вы такие принципиальные, будем сидеть и ждать, — заявляет председательница.

— А если они только через час прогрузятся? Так и будем сидеть ждать? — спрашивает у меня пришедший под закрытие участка представитель ТИК.

— Наверно, да. Мы же не можем нарушать закон, — говорю я, уже немного жалея о своей упертости.

Пока мы ждем, председательница высовывается из большого окна и, прячась за тюлем, курит айкос. После нее козырное место занимают наблюдатели с электронными сигаретами. Присоединяюсь к ним и исполняю свою подростковую мечту — покурить из окна школы. Мой восторг прерывает дежурный полицейский, охраняющий участок после закрытия и следящий за подсчетом голосов: «Девушка, а что вы в помещении курите?»

Я вижу, как он сам достает из кармана айкос, и начинаю отходить, чтобы освободить место. Он останавливает: «Да не бойся, я шучу. Ты просто прикрывайся вот так шторкой с двух сторон. С этой — от камер, с другой — чтобы с улицы не увидели».

Наконец система прогружается, и становится известным итоговое количество проголосовавших. Члены комиссии быстро начинают работать руками, перебирая гору листов, высыпанных из урны на столы. На одном бланке отметку поставили за КПРФ, но подписали в уголке: «Нет ***». Я показываю этот лист остальным и спрашиваю: «С этим что делаем?» «Это испорченный», — отвечают мне. Наблюдательница от КПРФ выражает тихий протест, заявляя, что галочка стоит только одна, выбор избирателя ясен, а посторонняя надпись не мешает понять, за кого отдан голос.

Начинаются прения, секретарь звонит в ТИК.

— У нас на листке написано «Нет ***» — это же испорченный бюллетень, так ведь? — Что у вас тут? — появляется за спинами сотрудников полицейский с автоматом.

— «Нет ***, — говорю я. Вижу, как его глаза округляются, и поспешно добавляю: — Цитирую данный бюллетень».

В итоге спорный лист отправляется в стопку недействительных — к бланкам с надписями «Воры и предатели Родины», «Яблоко», «Пошли вы на…» и просто перечеркнутым бюллетеням.

Подсчет голосов идет напряженно. Каждому из членов комиссии достается своя партия. Громко зачитывается каждый голос.

Вторая стопка показывает такой же протестный результат. Я берусь считать бюллетени с голосами за «Новых людей». Считаю, объявляю: больше, чем у КПРФ, на два голоса. «Может, кто-то хочет за меня пересчитать? Все-таки тут больше всего», — предлагаю я. Все молчат. Появляется председательница: «Может, за вами товарищу полицейскому пересчитать? Ладно. Проверьте, правильно ли там», — говорит она комиссии.

Я уже закрываю глаза, чтобы немного передохнуть, но тут передо мной появляется новая стопка: «Пересчитай», — бросает мне бюллетени секретарь.

Наконец, цифры в протоколах сходятся. Мы переносим результаты работы участка на большие плакаты, а руководство вводит данные в компьютер. Все замолкают на полтора часа. Чего мы ждем — никто не знает. Члены комиссии и наблюдатели начинают нервно передвигаться по участку, постоянно задавая вопрос председательнице и секретарю, что не так, но не получают ответа. От стола руководства слышны обрывки фраз, обращенные к неизвестному нам лицу: «Да, за «Новых людей», да, там правильно всё, мы пересчитали». Спрашиваю у наблюдательницы от «Новых», рада ли она, но слышу лишь уставшее «угу».

Наконец, в 02.20 УИК официально сдает данные и отправляется на законный отдых. Я собираю свои вещи на кухне. Заходит председательница комиссии: «Вас как зовут?» Отвечаю. Она продолжает: «Вы должны решить, кто вы и с кем». «В смысле?» — не понимаю я. «Вы либо наблюдатель и делаете нам мозги, либо вы с нами и не ведете себя так», — чеканит она, направляясь к выходу с участка.

Вера Андреева

* Признана в РФ нежелательной организацией и «иноагентом» (дважды)