Отречемся от нашего мира!

Жорж Дюби. «Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции»

• Перевод с французского: Денис Головаленко, под редакцией Татьяны Сергеевой

• «Лёд»

Жорж Дюби — один из последних на сегодняшний день великих историков легендарной французской школы «Анналов», в свое время перевернувшей представление об исторической науке и тоже ставшей частью истории. Появление каждой его книги по-русски — всё еще событие (хотя бы для любителей Средневековья).

«Анналисты», как называли этих французских историков, были людьми политически ангажированными и вели страстные бои за историю (как это назвал другой великий представитель школы, Люсьен Февер). Жорж Дюби — не исключение. В Средневековье он видел что-то вроде консервативного идеала, созданного в том числе и самими историками. Немалую часть трудов он посвятил тому, чтобы доказать, что знаменитая трехчастная модель средневекового общества («трудится-сражается-молится») соответствовала реальности — по крайней мере, в тех рамках, в которых мы можем ее реконструировать. Смелость в построении гипотез сочеталась с великолепным знанием источников, с образцовый работой с текстами, с использованием методов других социальных наук — в том числе антропологии. Всё это позволило французскому историку создать, пожалуй, последний на сегодня непротиворечивый образ Средневековья, который при этом претендует и на полноту. Всё это применимо и к его книге «Рыцарь, женщина и священник».

Ее герои, с одной стороны, настоящие архетипы Средневековья. С другой — историк постоянно их «приземляет», снабжая теоретические модели примерами из поведения людей в реальной жизни.

(с нашей эпохой турбулентности уж точно не сравнить) — и вместе с тем определявший политику. Это пересечение «личного и политического» примерно на тысячелетие предвосхитило знаменитый лозунг феминизма. И это же пересечение, конечно, очень важно для самого Жоржа Дюби. Династические и статусные браки, которые он в том числе рассматривает в этой книге, уже давно не воспринимаются всерьез. Между тем стоит напомнить, что один из последних — Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского — привел к рождению современной Испании. То есть эти браки были настоящей политической силой — и о ней не надо забывать.

Верно и обратное: будущие жены и мужья, проникнутые сознанием собственного долга и христианским смирением, готовы были выйти замуж или жениться на том, на кого им укажут. И кажется — никакой статистики здесь, конечно, нет — что семейная жизнь была в целом счастливее, чем сегодня… но тут хочется себя же остановить: а как быть с живыми людьми, а не «количеством»? Не теряется ли — по иронии Клио — человек в этой истории повседневности, в исторической антропологии? Конечно, выборка и примеры французского историка очень субъективны, но репрезентативны в рамках его концепции.

Но самое интересное в этом, пожалуй, другое — средневековое общество верило в тот способ описания себя, который и старался реконструировать Жорж Дюби. Между идеалами куртуазной любви, культом Богоматери и рыцарского служения возникает сильное напряжение, ибо конфликт мечты с действительностью неизбежен. Однако историк не видит в этом ничего плохого. Наоборот, ему кажется, что эти перипетии создают что-то вроде «горючего духа» для эпохи и постоянного самопреодоления.

Пожалуй, советские ученые упрекнули бы своего французского коллегу в идеализации — при всей его академической строгости. Однако при чтении этой небольшой и крайне интересной книги остается впечатление, что это всё еще один из самых убедительных методов реконструкции того, что можно назвать духом Средневековья.

Мемуары герцогини де Монпансье

• Перевод с французского: Геннадий Креймер. Предисловие и комментарий: Герман Титов

• Symposium

XVII век по праву считается великим веком Франции. Блез Паскаль и Франсуа де Ларошфуко, Пьер Корнель и Жан Расин, Мольер и Жан-Батист Люлли, Версаль и самый блестящий двор Европы — а еще бесконечные войны, отмена Нантского эдикта и возобновление преследования гугенотов. И конечно, кардинал Ришельё и мушкетеры… Сегодня кажется: главное, что осталось из этой эпохи для истории, — ее самосознание.

В эти десятилетия возникает выдающаяся мемуарная культура Франции: человек обращается к себе не только чтобы описать исторические (и чаще всего трагические) события, чьим свидетелем и участником он был, — но и чтобы лучше понять себя. Отсюда возникают, пожалуй, три главных мемуарных памятника: дневники кардинала де Реца, герцога де Сен-Симона и великой и прекрасной Анны Марии Луизы Орлеанской, герцогини де Монпансье, которые сейчас и переведены на русский.

Огромное количество имен, фамилий, титулов, событий, деталей — разобраться в них помогает исчерпывающе полный комментарий — создает что-то вроде роскошного занавеса, на фоне которого и происходит главное действие: Фронда, интриги, политика как искусство (не)возможного.

«Великая Мадемуазель» была натурой очень страстной и если чему-то отдавалась, то со всем пылом своих чувств. Поэтому особенно интересно следить за ее характером, явно не вписывающимся в эпоху (или по крайней мере, в наши представления о ней). В самом деле, много ли в XVII веке женщин, которые вдруг не просто осознали и создали собственную политическую субъектность, но и на самом высоком уровне участвовали в гражданской войне? Это не преувеличение: герцогиня де Монпансье набирала и распускала отряды (пусть и небольшие), вступала в союзы и разрывала связи с самыми могущественными людьми своего времени. И очевидно, влияла на принятие решений. Конечно, в ее жизни (и в ее великих мемуарах) находилось место автобиографическому мифу и, так сказать, элементу придворной игры, вдруг перенесенному из-за стен дворца на поле боя.

Но всё это не так важно, как ее исключительный литературный талант, умение передать интригу в тексте, горделивое, а порой и самоироничное звучание авторского «Я» со страниц этой книги. И да, на свой лад ей тоже приходилось ломать предубеждение против женщины в политике — и она с этим блестяще справилась. Каждый раз, принимая решение вмешаться в политические баталии, Анна Орлеанская руководствовалась и разумом, и чувствами — и не в последнюю очередь феодальной иерархией, коей она была предана. Это не мешало ей всерьез задумываться об ограничении королевской власти — пусть и за счет укрепления прав дворянства. В отличие от большинства политиков дня сегодняшнего, она (как и многие ее современники) исповедовала свои взгляды гораздо более открыто — и оставалась им верна.

Ее мемуары — не ламентации по поводу «времен и нравов» в духе Ларошфуко, не попытка оправдаться в духе кардинала де Реца и даже не обреченное стремление зафиксировать ускользающую реальность в духе герцога де Сен-Симона. Она хотела прежде всего понять себя в истории. Высокий титул гарантировал ей свободу от политического преследования после того, как ее дело было проиграно. И доказывать лишний раз свою правоту герцогине де Монпансье тоже было не надо — она считала, что сделала это своими поступками.

К написанию книги своей жизни она подошла со всей основательностью, понимая, что творит новый жанр литературы. Перед нами, возможно, лучший автопортрет на фоне эпохи — к тому же блестяще переведенный на русский язык.

Анна Серегина. «Расколотый храм. Реформация в Европе»

• Слово/Slovo

За редким исключением лучшие книги по истории протестантизма выходили по-русски до революции. И это понятно, потому что марксистская интерпретация крайне ограничивала набор тем исследования в истории великого религиозного раскола западного мира. С легкой руки Макса Вебера представление о том, что протестантская этика сформировала дух капитализма (и значит — опосредованно — и так называемый «коллективный Запад», существующий в странном историческом воображаемом некоторых наших лидеров), стало восприниматься едва ли не как истина. То есть советские историки вроде бы понимали, что событие это важнейшее, без преувеличения изменившее ход мировой истории, однако в силу того, что было оно слишком тесно связано с религией, предпочитали обходить его немного стороной. За исключением одного сюжета — Крестьянской войны в Германии, которой посвятил одну из своих классических работ Фридрих Энгельс, благодаря чему эта тема еще оставалась в исследовательском поле. И то с одной важной поправкой: не следовало советским историкам переоценивать значение религиозного фактора, иначе бы и сама коммунистическая идея предстала как утопия. Пожалуй, сказанного уже достаточно, чтобы понять: прекрасно написанная и великолепно иллюстрированная книга Анны Серегиной перебрасывает настоящий историографический мост над бездной.

Реформация возникает далеко не на пустом месте, но она следует важнейшей традиции: попыткам сделать церковь — если она служит посредником между Богом и человеком — немного ближе к людям, чтобы спасти больше душ. Человек хочет читать Писание на понятном языке, чтобы верить еще глубже — и еще лучше осознавать, во что верит. Что это, как не неотъемлемое право, раз уж эти люди жили в насквозь религиозном обществе и заботились о спасении души? Если более-менее современный западный мир с этого и начинается, то речь идет о праве на свободу совести и на доступ к знанию.

Анна Серегина напоминает: главный парадокс Реформации в том, что ее начинают люди, верившие в Бога так глубоко, как нам не дано даже представить. Религиозные страсти Мартина Лютера, Филиппа Меланхтона, Жана Кальвина лучше всего свидетельствуют об их искренности, о неравнодушии, о желании постичь истину и не идти на сделку ни со своей совестью (они же за ее свободу), ни с государством (они против его вмешательства в дела религии). Даже вспышки религиозного фанатизма протестантов становятся лучше понятны в этом контексте. Протестантизм стоит у истоков первых современных революций — и первой же политической мысли Нового времени, — настаивая на свободе совести, начинающей уже всю остальную свободу. Реформация и была революцией, причем одной из самых мощных и влиятельных в мировой истории. Книга рассказывает об этом — но не только.

Средневековое общество религиозно по самой своей сути, обряды и ритуалы в том или ином виде образуют саму ткань жизни и организуют повседневность. Но ведь понятно, что в таком мире внимание к религии будет особенно острым — со всеми достоинствами и недостатками. (Никуда не уйти от исторической параллели: может быть, все-таки не надо церкви сливаться с государством в симбиотических объятиях?)

С этой точки зрения Реформация — один из немногих почти объективных исторических процессов, который должен был рано или поздно произойти. И вот уже круг замыкается, ведь не о том ли самом писали бородатые классики коммунизма? Им вторил выдающийся советский историк философии Эрих Соловьев в своей работе «Прошлое толкует нас», посвященной, среди прочего, Мартину Лютеру. Который, возможно, действительно знал какую-то великую правду.