Жизнь на белой полосе

Я всегда говорю, что время, в которое мы живем, и обстоятельства, сложившиеся вокруг нас, — это белая полоса. Ни разу не назвал ее черной — исключительно белая. Вам страшно, вы не уверены в завтрашнем дне (но уверены, что дно будет пробито), вы не видите перспектив и смысла — но именно поэтому полоса у нас белая. Потому что нет такого положения, которое не могло бы стать хуже. Не такого пессимизма, который не мог бы усилиться. Оглянитесь на двадцать пять лет назад. На двадцать лет, на пятнадцать, на десять, на пять лет. Шагая по пятилеткам, вы и сами поймете, что всякая предыдущая была лучше всякой последующей. Это не значит, что она была хорошей, но она была лучше. А потом стала хуже. Это не значит, что моя белая полоса так же бела, как падающий с неба снег, но мы же выбираем не между оттенками, а межу монохромными понятиями черного и белого. Отличающимся не цветом, а знаком.

Задача этого текста ответить себе (и вам, если мое мнение почему-то кому-то интересно), каким будет «будущее после». И здесь нам не обойтись без нюансов и оттенков. Белого и черного — про серое при желании сами скаламбурите. Во-первых, будущее «после» — оно после чего? После «того, как все закончится»?

Ставя вопрос таким образом, возможно, мы совершаем ошибку, считая безусловным то, что конец будет. Вспомним себя зимой и весной двадцать второго года. Мы уверенно говорили, что пройдет полгода, год — ну полтора — и все закончится. Потому что не может же такое продолжаться долго! Это же абсурд, это же безумие, этого просто не может быть, это никому не выгодно. Но вспомните ноябрь-декабрь двадцать первого года или даже время до середины февраля двадцать второго. Тогда точно так же говорили о том, что это просто не может начаться, потому что оно никому не выгодно, такого просто не может быть и так далее. Но это началось, это не закончилось быстро и последняя инъекция оптимизма после прихода Трампа, настроенного разрулить ситуацию в кратчайшие сроки, тоже прошла.

Будьте готовы к тому, что если ваш возраст описывается понятием «тот, кому за», то вы физически можете не дожить до этого «будущего после». Или встретить его в таком возрасте, когда больше всего остального вас будет заботить график приема таблеток, а не философские вопросы и судьбы Отечества и мира. Я просто напоминаю вам, что сейчас белая полоса.

Дурацкая самодовольная книжка Фукуямы про «Конец истории» ввергла просвещенную часть человечества в пучину самообмана. Не только эта книжка, разумеется. Просто она стала нарицательной. Люди стали думать, что все самое страшное позади, что плохого глобально уже не случится, что нас ждет борьба хорошего с замечательным. И что каким бы сильным и вероломным ни было зло, добро все равно восторжествует. Потому что это якобы заложено природой. Рано или поздно — но восторжествует. Но между рано и поздно есть разница. О чем я несколькими строками выше и написал. То, что в историческом смысле миг, в рамках обычного человека, может занять всю жизнь.

Бывало ли прежде такое, как теперь? Неоднократно. Не будем думать о себе слишком много — ничего неслыханного сейчас не происходит. Так что вполне возможно, что мы просто еще раз пройдем путь, которым шли наши предки. СССР и советский большевизм были основаны на порочных принципах, часто бесчеловечных, преступных. Большевизм рухнул, Союз распался. Но прежде чем это случилось, прошло почти семьдесят пять лет. Моей бабушке в год Октябрьской революции было семь лет. Она прожила всю жизнь и умерла в стране большевиков, которая пережила ее на два года. Ее отца репрессировали, а ее мужу, моему деду настоятельно рекомендовали передать жене, чтобы она никаких писем никуда не писала и отца не искала — «это повредит вашей карьере». Сам дед репрессий избежал практически чудом (но это совсем отдельная история). Он умер через два года после распада Союза, и вся его жизнь фактически тоже прошла при той власти. Он был офицером, коммунистом, пил за здоровье Сталина, но перестройку принял с воодушевлением. Только пожить при другом строе просто не успел.

Их личная жизнь была устроена вне родины, связь с которой больше не была настолько крепка и важна для них.

Но может быть и так, что мы доживем до другого будущего. Когда и как оно наступит? С чего начнется? Честный ответ: я не знаю. Еще более честный ответ: мы не знаем. С чего угодно. И с кого угодно. Перестройку и демонтаж коммунизма начали член Политбюро Горбачев и секретарь ЦК Ельцин. Культ личности Сталина разоблачал Хрущев — человек, который в годы Большого террора подал самые объемные расстрельные списки как руководитель столичного обкома партии.

Российская империя не выдержала напряжения мировой войны и совокупности множества других проблем и ушла в историю через кровавую Гражданскую войну. Сейчас революция и какой-либо бунт кажутся крайне маловероятными, а сценарий дворцового переворота наиболее реалистичным. Но не такого переворота, в котором будут задействованы табакерка и гвардейский шарф, а переворота идеологического. Когда чувства низов, которые «не могут», не так важны, как чувства верхов, которые «не хотят» жить как прежде. Но опять же — почему нам кажется, что переворот должен принести перемены к лучшему? Почему мы уверены в том, что побеждать обязано именно добро? Когда убрали Хрущева, то довольно быстро после этого свернули и связанную с его именем оттепель, и диссидентов начали сажать и отправлять в сумасшедшие дома, и вторжение в Чехословакию случилось меньше, чем через четыре года после смены первого лица в Кремле. Конечно, это не были репрессии сталинского масштаба — такого размаха они не достигали больше никогда — но и процесс десталинизации именно тогда был свернут, как был он свернут повторно при последней на данный момент значимой перемене в верхах, случившейся уже четверть века назад. За это время люди успели родиться, пройти все стадии образования до конца, отслужить в армии, создать семью, родить детей — а с официальных портретов на них смотрит в двадцать шестом году то же лицо, что и в двухтысячном.

Но одна вещь кажется мне определенной. Не утверждаю, что так и будет, — я вообще не готов что-то утверждать стопроцентно, да и вам не советую. Но казаться может. И вот кажется мне, что

Все это способно повлиять в какой-то степени, но каждая гирька из этого ряда не будет весить много. Все случится здесь. Силами тех, кто находится в России.

Возможно, среди них будут те, кого мы сейчас хорошо знаем, — но необязательно. Хотелось бы при этом верить, что, по крайней мере, эти люди уже родились. И даже стали достаточно взрослыми. Иначе придется присматриваться к теперешним детсадовцам и видеть в каждом из них будущего «прораба перестройки». Однако я сильно сомневаюсь, что если страна совершит либеральный разворот, то в его авангарде окажутся те, кто сегодня являются формальными или неформальными лидерами оппозиции. Наверное, не очень корректно в этом проводить параллели с событиями позднего СССР, но из того поколения диссидентов почти никто не стал значимой фигурой в новой России. Они еще успели поучаствовать в перестроечной жизни, были даже депутатами, приходили в эфиры, писали книги, чтились и занимали место в пантеоне образцов для подражания, но реально в управлении страной не участвовали. То, к чему они стремились, за что сидели в тюрьмах и психушках, состоялось и развивалось без них.

Будьте готовы к тому, что у перемен будут другие лица и другие герои. И не важно, в какую сторону эти перемены пойдут. Господина Путина большинство не знали вообще вплоть до того дня, когда Ельцин внезапно назвал его имя по телевизору, назначив преемником. И что важно — для взлета к вершине власти совершенно не обязательно делать предварительно публичную карьеру. Это непременное условие для общества, в котором публичная политика существует как явление, как само собой разумеющийся атрибут. А в нашем обществе самое смешное — это периодически выпускающиеся рейтинги влиятельности политиков. Политиков в стране нет, потому что политик в стране один.

Родится ли наше «будущее после» из хаоса? Приведет ли оно к хаосу? Хаос на то и хаос, что является явлением непредсказуемым, возникающим в силу стечения разнонаправленных и неуправляемых процессов. Предсказать хаос — это оксюморон. Можно лишь высказать пожелание: не хотелось бы. Мы, к сожалению, живем в стране, граждане которой являются гражданами лишь номинально, обладая паспортом. А гражданами в высоком, «гражданском» смысле не являются вовсе. Инфантилизм, пофигизм (на самом деле, здесь звучит более крепкое слово), безразличие к собственной судьбе, непонимание ценности жизни — и чужой, и своей, никакой потребности в правах и свободах, хата, которая всегда с краю, с какого боку к ней ни подходи. Таким людям нельзя оказываться посреди хаоса — они с ним не справятся! А вот хаос с ними справится вполне. Так что давайте лучше не будем. Пусть у нас перед глазами будут примеры Ирака или Ливии, где на смену диктатуре пришел террористический бедлам. В конце концов, за последнее время единственной зримой альтернативой теперешнему порядку вещей был Пригожин, шедший на Москву. До Москвы он не дошел, но за эти сутки его похода мы убедились в том, насколько все может оказаться зыбко.

Дальше у нас возникает ряд вопросов без ответа. Про судьбу экономики и бизнеса, например. Кстати, одно все еще будет частью другого? Судя по стремительной национализации и истерической ностальгии по славным советским временам — не повторить ли еще и тот опыт? Мы вот думали, что жизнь придет к разумному началу, когда прошлое поколение физически уйдет со сцены. Не прямо вымрет, но по возрасту перестанет быть активным. Но оно не стареет! Все ведущие фигуры правящей элиты были когда-то членами КПСС. А ведь и партии той уже треть века нет! И как-то стремительно превратились в ментальных стариков ровесники, начинающие рассуждать как парткомовские деды нашей юности. Конечно, представить, что буквально возродится Госплан (обитавший, к слову, в здании нынешней Госдумы) довольно сложно, да и привыкли уже элиты жить хоть и под квазисоветскими лозунгами, пользуясь при этом всеми благами капитализма. Но возрождение прежней системы даже в отдельных мелочах будет еще больше тормозить страну, а то и просто тащить в трясину. И не забудем, что в первые месяцы двадцать второго года, когда казалось, что санкции разрушат вообще все, именно частный бизнес, частная инициатива буквально спасли экономику. Госструктуры сразу же по всем параметрам показали свою неэффективность.

Какие классы, какие группы населения, какие регионы будут в лидерах, а какие в середняках, сейчас тоже определенно не скажешь. С регионами, впрочем, определиться проще. Страна наша как была, так и останется еще надолго центростремительной. Москва — не Россия, но и Россия — не Москва. Огромная территория развивается очагами. И чем дальше, тем сильнее эта скученность людей и ресурсов на отдельных пятачках. Тем белее пятна вокруг них. Наша проблема в том, что мы не справляемся с такой огромной территорией, не знаем, чем ее «занять». А в экономическом смысле не придумали ничего лучше, чем еще сильнее насиловать недра.

Взяв курс на цифровую изоляцию, мы упускаем шанс подхватить еще один важнейший тренд эпохи. Когда распадался Союз, Китай был примерно на тех же позициях, что СССР. И какой рывок он совершил с тех пор! А чем ответили мы? Рапортами о том, сколько углеводородов мы отгрузили КНР по демпинговым ценам? В технологиях где-то на рубеже десятых годов у России были вполне перспективные позиции. Но с тех пор нам рассказали, что интернет — зло, соцсети — зло, свободный обмен информацией — зло, ИИ — тоже зло. В итоге выгоднее работать курьером, чем программистом.

Самый сложный вопрос про будущее я формулирую, оглядываясь на недавнее прошлое. Мы вообще привыкли идти спиной вперед. Гордясь минувшими годами или проклиная их. Прошлое как модель будущего. Или как антимодель. Но вот я думаю: что это было — на рубеже восьмидесятых-девяностых? Наш нормальный путь, с которого мы свернули в октябре семнадцатого и на который все-таки вернулись, или сбой программы, который устранили в двухтысячном? Может быть, сейчас мы просто встали на истинную колею и катим по ней не вопреки своей природе, а именно потому, что она такова и есть? Если ответ положительный (в плохом смысле), то ленинизм — это продолжение царизма иными способами. А сталинизм — это развитой ленинизм. И путинизм тоже прекрасно ложится в эту парадигму. Ни свободы нам не требуются, ни равенства, ни законов. Мы без всего этого обходились из поколения в поколение. Потребность в этом и не могла возникнуть, потому что опыт предков говорил об обратном.

И все-таки хотелось бы сказать в конце, делая вывод, что все наладится, что добро окажется крепче духом и прочнее основой. Что если уж не нас, то наших детей ждет хеппи-энд. Однако гляжу я на глобус и понимаю, что силы зла представлены на нем разнообразно и фактурно, а сил добра как-то особенно и не видно. Когда-то была «Империя Зла», которой противостоял «Свободный мир». Роли распределялись понятно, понятны были и их идеологические установки, набор ценностей. Но сейчас, когда Трамп и Путин пожимают руки, что мы можем сказать о распределении ролей, о ценностях, о добре и зле? Кто тут кто? За что одни воюют с другими? О чем договариваются на переговорах?

В этой задаче неизвестных становится все больше. И даже больше, чем тех параметров, которые известны твердо. Поэтому про будущее я лично могу сказать только то, что оно наступит. Но «после» чего — сказать не возьмусь. Пока мне кажется, что нам еще предстоит пожить какое-то время на «белой полосе». Какое-то…