Человек-программа, иллюзия бессмертия и «архаика» спасения

Компьютер и нейросети продолжают современного человека в самых разных сферах его жизни. Неудивительно, что герой нашего времени — тот, кто программирует и сам является управляемой функцией.

Чрезвычайно популярная в наши дни практика психологической коррекции предполагает, что личность со всеми ее особенностями и сокровенными путями — не промысел Божий, а нечто механически конструируемое. Нажал на нужную кнопку — получил нужный результат: правильное мировоззренческое, психологическое, медикаментозное воздействие способно скорректировать жизненные установки и изменить судьбу. Таков вектор актуального культурного антропотворчества.

Идея программируемого человека, личность которого сводится к психологическим реакциям, безусловно, выражает регресс в культурном сознании. Породило ее сращение прикладной психологии, механицизма и управленческих технологий. Неудивительно, что в итоге сами психологи выступают с гуманистическими инициативами ввести принцип «психологической экологии», подразумевающей право личности на невторжение в ее жизненный мир.

Информационная среда, в которой мы существуем, однако, крайне агрессивна. Вряд ли кому-то удается поддерживать желаемо безопасный уровень личной информационной экологии. В частности, нас активно информируют о достижениях прикладной науки:

Такое открытие сделали американские ученые из Института Уистара: «Специалисты обнаружили, что у людей такая способность присутствует, но она заблокирована. Ген R21 тормозит деление клеток, чтобы не допустить их перерождения и возникновения, например, злокачественной опухоли. Тем не менее ученые допускают, что иногда можно добиться большей пользы, если временно при помощи лекарств отключить R21», — еще в 2013 году сообщали СМИ (*).

Гомункулус в стеклянной колбе, о котором речь идет в одной из глав гётевского «Фауста», перестает быть фантастикой. Изучение человеческого генома открывает возможность моделировать способности человека, корректировать его психофизические параметры.

Всё это, естественно, не может не влиять на сознание и на то, как оно решает свои проблемы. Смерть, факт собственной конечности, для него — проблема кардинальная. При этом мы знаем, что современная биомедицина, пытающаяся отодвинуть старение, преодолеть старческие болезни и широко развернуть биотехнологии, провозглашает чуть ли не приближение к бессмертию.

Иллюзия бессмертия — опиум современного человека.

Иммортализм (так названо соответствующее учение) тем не менее не будет лишним оттенить религиозными идеями о том, что смерть обладает глубоким духовным смыслом и может быть понята не только как биологическое поражение человечества, но и как таинство, к которому человек готовится всю свою жизнь.

Максимальный предел духовного совершенства определяется в христианстве способностью «смерть попрать» — таково чудо воскрешения Христа, представляющего собой образ идеальной личности, к которому направлено духовное развитие верующих. Русский религиозный философ Н.А. Бердяев тем не менее писал по этому поводу, что бессмертие, возможно, было бы самым большим злом по отношению к человеку, превращая его жизнь в дурную бесконечность.

Однозначно одно. Необходимость преодолевать страх и страдания придает человеческой жизни духовную интенсивность. «Без страдания… не могла бы сложиться душевная жизнь и законченная полноценная индивидуальность», — писал Вильгельм Дильтей. Что это значит?

Страдания, выпадающие на долю человека, даже самые тяжелые, на границе между жизнью и смертью, бывают необходимы для его духовной эволюции. Они дают человеку, в частности, опыт самостоятельного самопознания. Так, практика инициаций в древности подразумевала создание искусственных условий, в которых человек, подвергаясь испытаниям, в кратчайший срок, как бы в ускоренном времени, приобретал опыт их преодоления, а вместе с ним — духовную силу. Исследовательница тибетского ламаизма Александра Давид-Неэль в своей книге «Магия и тайна Тибета» упоминает интересный факт:

Именно духовный опыт, который всегда дается в преодолении, определяет масштаб личности. Однако если мы поставим перед выбором современного человека, не лучше ли выстраданная уникальность, чем благополучная посредственность, вряд ли подобная дилемма придется ему по вкусу. Он непоправимо изнежен, а культ подвижничества, служения — сегодня безнадежная «архаика». К теме духовного героизма не обращается современное искусство; еще реже встречаются образы тех, кто выбирает путь самопожертвования ради блага других. Сам собою напрашивается вывод: чем мощнее цивилизация — тем немощней и примитивней человек.

Не только ученые и философы-теоретики, но и деятели искусства, экзистенциальные писатели (Голдинг, Сартр, Кафка, английский прозаик Ричард Олдингтон), ставшие свидетелями эпохальных социальных катастроф прошлого века, обращаются к антропологическому смыслу технического прогресса. «Повелитель мух», «Тошнота», «Процесс», «Замок», «Все люди — враги» — в этих значительных романах обнажается условность прогрессивных достижений перед стихийностью жизни и неотвратимостью смерти, акцентируется подчас трагическая неизбежность абсолютного выбора между добром и злом, выпадающая из поля зрения в благополучных обществах, но со всей остротой вскрывающаяся в условиях неуправляемых жизненных обстоятельств.

Подобные выступления наиболее ярко звучат у Хайдеггера и других экзистенциалистов, у представителей франкфуртской школы в связи с определившимся на рубеже XIX–XX веков противостоянием сциентизма и антисциентизма. Во многих своих сочинениях («Бегство от свободы», «Искусство любить», «Душа человека») Эрих Фромм противопоставляет типы непродуктивного и продуктивного человека. Первый пользуется всеми благами цивилизации, но сам создавать ничего не способен. Второй способен к духовному творчеству: он не примитивный потребитель, он создает свою реальность, наполненную уникальным смыслом, — не с помощью технических изобретений, внешних по отношению к нему средств, а своими мыслями, идеями, чувственными переживаниями. Он создает «из ничего», подобно тому, как творит Бог.

В противоположность внутренне порожденному творческому акту внешнее вмешательство в организм и психику человека, освобождающее его от духовных усилий, по сути, означает не торжество человека, а его поражение: личное волевое усилие — квинтэссенция творчества. На этом замечании стоит сделать особый акцент.

Упомянутая выше практика инициаций, по сути, указывает на возможность автономного моделирования условий самопознания: действительно, если я не попаду в определенные условия, как я смогу сделать предположение о возможном масштабе своей личности?

Представление о нем дается человеку в интуитивном чувстве «предназначения», исполнить которое и означает реализовать себя. Хотя бы косвенные указания на свое предназначение человек способен уловить даже в обыденном опыте.

В литературе второй половины XIX века подобные взгляды лежат в основе концепции ясновидения французского поэта-символиста Артюра Рембо. Его «ясновидец» — это человек, который распоряжается собой с целью достичь исключительного состояния сознания. Он готов на любой риск, ведь уникальная личность — это, перефразируя слова Стендаля о любви, «роскошный цветок, но тому, кто захочет обладать им, должно хватить отваги сорвать этот цветок, растущий на краю пропасти».

Человек, однажды самовластно раздвинувший границы внутреннего опыта, с большей вероятностью успешно моделирует свою жизненную перспективу в рамках внешних по отношению к нему, даже самых жестких, границ — социальных или природных. И чем жестче эти ограничения, тем более уникальный путь он проходит. Такова суть духовного творчества: личные откровения опредмечиваются в общественной практике. Можно выразиться конкретнее: речь идет о творчестве, подразумевающем способность создавать оригинальное, оперируя границами.

Для наглядности можно соотнести это обобщение с художественным искусством, конкретным видом духовно-практической деятельности.

В искусстве создание оригинального начинается не на пустом месте, а в рамках ограничений — под воздействием культурных образцов, пройдя испытание временем, приобретших нормативный характер. В этом заключается уникальность свободы, предпосылающей эстетическое отношение к жизни и эстетическое творчество. Эта свобода требует создавать новое, не разрушая культурные образцы. При этом сохранение образца подразумевает, что он не утрачивает культурного, формообразующего значения и собственной «действенности», он активно включен в культурный процесс: возможность культурного прогресса как таковая осуществляется только в связи с осмыслением накопленных образцовых форм.

Чтобы раздвинуть границы культурного опыта (будь то эстетика или мораль), прежде необходимо отчетливо различать, где и почему, на каких основаниях проходила прежняя граница между ценностью и антиценностью. Ведь выталкиваемый судьбой в экзистенциальное испытание человек, как правило, уже культурно определен — в противном случае эффект вдруг открывшейся его сознанию катастрофичности бытия был бы не осуществим в принципе. Животное на краю гибели испытывает стресс, но не анализирует произошедшее с ним. Это трюизм, но без указания на него будет не так очевидно понимание: чтобы проживать жизнь по-человечески, чувствовать по-человечески, необходимо уже быть человеком, а человек — это культурный продукт.

Источник новых оригинальных образцов, говоря коротко, это внутренний опыт поиска опор, открывающий сознанию еще не объективированные смыслы.

При этом сам акт оформления смысла в эстетических границах является утверждением культурной свободы. Создание формы требует способности ментального оперирования «границами» так, чтобы тем самым расширять сферу свободного самовыражения, а не сужать ее.

* В частности, один из источников(дата обращения: 31.03.2013).