Будущее в прошедшем

Сергей Эйзенштейн. «Несделанные вещи»

• Составитель — Наум Клейман

• Музей современного искусства «Гараж»

Название говорит само за себя: здесь то, что Эйзенштейн не успел сделать. Читал я эту книгу со странным чувством: передо мной проходили надежды, замыслы, планы, сценарии одного из самых талантливых режиссеров мира. Однако за свою жизнь он снял всего шесть полнометражных фильмов. Вернее, именно столько ему дали снять. Это преступно мало.

Три из пяти проектов, представленных в этом издании, — результат большой и сложной командировки Эйзенштейна на Запад. Все они остались невоплощенными в разной степени — словно грустная иллюстрация того, что художник выражает прежде всего себя, а потом уже всё остальное. А творчеству Эйзенштейна эта цепкая непрерывность была свойственна в огромной мере, неслучайно именно его видел возможным режиссером своего «Улисса» сам Джеймс Джойс.

Итак, 19 августа 1929 года Эйзенштейн отправляется на Запад, формально — «для освоения звуковой кинотехники». Справедливости ради: принимали его по-разному, но всегда с неизменным интересом, так что он имел возможность обмениваться идеями действительно с художественной элитой своего времени и — что важнее для него — понимать, что и как в его фильмах оказывает воздействие на зрителя.

Эйзенштейн создает три сценария (и частично снимает фильм по одному из них): решенный в социальном ключе вестерн, экранизация «Американской трагедии» Теодора Драйзера и легендарный фильм о Мексике. Если первые две картины не были сделаны из-за того, что можно называть буржуазным кинопроизводством — недопонимание с продюсерами и отсутствие «независимых» денег, — то во время работы над третьей картиной Эйзенштейн был срочно вызван в Москву. Фактически ему грозила статья невозвращенца со всеми последствиями.

Наверное, Эйзенштейн еще долго дорабатывал бы эти сценарии, если бы они были запущены в производство. Но, к примеру, нельзя не удивиться, что «Американская трагедия» в его версии не так пессимистична, как в оригинале. И даже при всей возможной незавершенности сценариев на них лежит печать гения — представить их на экране не составляет особого труда.

В качестве отчета о своей, получается, неудачной командировке Эйзенштейн и составил трилогию «Несделанных вещей», к которой впоследствии присоединились еще две: сценарий «историко-эксцентрической» (именно так!) комедии «МММ» и документальной эпопеи «Москва». Нетрудно догадаться, что какие-то идеи из «МММ» перекочевали в «Ивана Грозного». Но сценарии в любом случае остаются полуфабрикатами и интерес представляют, наверное, только те, которые были экранизированы, — чтобы, так сказать, сравнить задумку и ее воплощение.

Эйзенштейн прекрасно осознавал это и, может быть, даже не стремился опубликовать свои «Несделанные вещи». Однако самое удивительное в том, что 30-ми годами их мытарства не ограничились: слишком уж специфическими были отношения советской власти с великими художниками. Как знают любители кино, в 60-е годы вышел знаменитый шеститомник избранных работ Эйзенштейна. В его составе должен был быть и седьмой том — с теми самыми «Несделанными вещами». Но оттепельные времена сменились новыми заморозками, умерла Пера Аташева, вдова Сергея Михайловича, и в какой-то момент издательство «Искусство» нашло гениальную в своей абсурдности отговорку: кончилась бумага. Издание закрыли.

Книга составлена великим знатоком жизни и творчества Эйзенштейна Наумом Клейманом, тщательно прокомментирована и прекрасно иллюстрирована. Но вспоминаются две фотографии, которых в издании нет, — все-таки они слишком «биографические». Первая — Эйзенштейн уезжает в командировку, полный надежд, замыслов и планов, жадный до работы, человек великого темперамента и такой же энергии. На другой фотографии он стоит на Белорусском вокзале, срочно вызванный в Москву, постаревший, вымотанный, а главное — опустошенный. И думающий вместо новых фильмов о том, как ему оправдываться перед режимом.

В этой неравной битве Эйзенштейн потерпел поражение. Но победил он в другом — в сохранении верности себе. В слово «идеология» он вкладывал совсем другие смыслы, чем наши современные «мастера культуры». И возможно, им стоит у него поучиться. В том числе — и через «Несделанные вещи».

Дженни Эрпенбек. «Кайрос»

• Перевод с немецкого — Вера Ахтырская

• «Синдбад»

Кайрос — бог счастливого случая в греческой мифологии. Но с ним связана важная для греческого мышления двойственность. Дело в том, что узнать, был ли тот или иной случай счастливым по-настоящему, можно не просто какое-то время спустя, а только перед смертью, окончательно расставляющей всё по своим местам.

Вот такой двусмысленный случай происходит в Берлине, в ГДР. Случайное знакомство юной студентки и интеллектуала-журналиста средних лет перерастает в бурную страсть, а вслед за тем — во что-то еще, более серьезное, может быть. Однако напомню нехитрую истину: в строгом смысле любовного романа не существует, потому что почти всегда это текст о невозможности любви. То же самое происходит и в «Кайросе», вот только всё менее возможной становится даже не любовь, а какие-то просто нормальные отношения.

Если сначала мужчина помогает девушке — дает ей книги, ставит любимые пластинки, учит высокому «искусству жить», иронизируя над «буржуазными условностями» в ФРГ, — то постепенно их общение усложняется не в лучшую сторону, искажается и извращается вплоть до перверсии. Рабочая гипотеза, подсказанная самим текстом, — разочарование в идеологии, в высоких целях — приводит к тому, что человек (наконец-то!) ищет счастья в личной жизни. Но это только одна из сюжетных линий в романе.

Вторая — и, пожалуй, ключевая — проходящая фоном история медленного упадка Восточной Германии и быстрого падения Берлинской стены («Это было навсегда, пока не кончилось»). И как будто историческая метафора здесь очевидна: Германия и девушка вместе обретают свободу. Но, как обычно бывает в современном романе, всё гораздо сложнее. Потому что историческая травма не отпускает. Как и постаревший мужчина — свою некогда любимую девушку.

Понятно, что у писательницы (а Дженни Эрпенбек — один из лучших немецких авторов, и повестка, кстати, угадывается) есть то важное преимущество, что пишет она из современности и прекрасно знает трудности, с которыми Германия сталкивается сегодня, а значит, может проследить их истоки вплоть до конца 80-х годов. Но это не отменяет того простого факта, что история присутствует в нашей жизни в виде некой подкладки (или, если хотите, даже исторического бессознательного — неслучайно марксизм и психоанализ так близки). Это присутствие не тянет нас назад, но по умолчанию включает трудные и, прямо скажем, далеко не всегда здоровые отношения с историей.

Не обойдусь без спойлера. Именно этот роман заканчивается вроде бы неплохо, и Кайрос оказывается в конечном счете если не счастливым, то хотя бы не совсем несчастным случаем. Но увы — понятно это становится только из будущего.

Одна из самых интересных особенностей текста «Кайроса» — бесконечное множество исторических деталей (помните, «Гудбай, Ленин»?). Следить за реконструкцией жизни Восточной Германии оказывается очень интересно и во многом познавательно. С одной стороны, витрина социализма. С другой — медленное, но верное осознание того, что утопия у власти опасна прежде всего для себя. Сопротивление переменам не заканчивается ничем хорошим — ни в личной жизни, ни в истории целой страны.

Макс Володин