Хишам Матар «Мои друзья»

• Перевод с английского: Мария Александрова

• «Фантом Пресс»

Трое ливийцев в годы диктатуры Вождя у себя на родине оказываются в Лондоне — и начинают дружить. Их связывают общая память, страх перед репрессиями — режим дотягивается и до Европы в рамках безумной мести за колонизацию — и опыт жизни в изгнании. Таков сюжет, где событий мало — и поэтому каждое из них особенно значимо. Как и в настоящей эмиграции. Точкой невозврата служит убийство Ивонн Флетчер — именно под таким названием вошла в историю демонстрация ливийских диссидентов у дипмиссии «Джамахирии» в Лондоне 17 апреля 1984 года. Из здания открыли огонь (сейчас имена троих людей, сделавших это, известны), женщина-констебль погибла, одиннадцать протестующих были ранены. Среди них — главный герой романа Халед и его друг Мустафа. Эта трагедия травмирует героев и физически, и психологически — и предопределяет почти всю последующую жизнь.

«Мои друзья» — книга в хорошем смысле актуальная и политизированная. Диктатура наносит раны, которые не заживают еще долго после ее падения. И вроде бы благородное противостояние ей с оружием в руках может изменить человека до неузнаваемости. Политическая эмиграция даже в самую благополучную страну все равно означает разрыв и потерю своей страны. Тем паче, что Хишам Матар пишет о недавнем прошлом, и никакой уверенности в том, что сегодня Европа стала более открытой к эмигрантам, к сожалению, нет. И да, отвечая на незаданный вопрос: роман во многом читается как деколониальный.

Важнейшая тема, с которой работает писатель, — стигматизация жертвы. В романе у нее есть даже опредмеченная метафора: раны на теле Халеда. Со временем они почти не дают о себе знать, но продолжают болеть в его душе. Он стыдится показывать эти шрамы своим родным и близким, любимой девушке и даже плавает только в майке.

Если бы не те страшные выстрелы на площади Сент-Джеймс, Халед, вполне возможно, и не остался бы в Англии — и всё его будущее сложилось бы иначе. Неужели надо заплатить собственной кровью за то, чтобы у тебя была возможность жить свою жизнь так, как ты хочешь? Грустная ирония в том, что Халед этого как бы и не хотел (в написанном от первого лица романе он подчеркивает, что оказался на демонстрации за компанию и уже собирался уходить, когда раздались выстрелы), а сегодняшние эмигранты и правда часто рискуют — и жертвуют — жизнью.

Нетрудно, пожалуй, догадаться, какой вывод из всего этого делает писатель: он не радостный, но гуманистический. Невозможность вернуться на родину (с чем бы она ни была связана) всегда трагична. Какие бы способы самоидентификации ни изобретали герои романа (а они освоили европейскую культуру уж точно не хуже самих европейцев), это не поможет стать «своим». Чувство раздвоенности сопровождает этих людей на протяжении их новых жизней — и от этого никуда не деться.

Хишам Матар неслучайно выбирает хронологические рамки для своего повествования: даже Арабская весна, принесшая не только смену режимов и взлет радикального исламизма, но и ту самую свободу, о которой грезят ливийцы в Лондоне, не может служить утешением за годы жизни, проведенные вдали от дома. Жизни, будто прожитой не тобой, а другими.

Еще «Мои друзья» — роман о современном непонимании Востока и Запада. Крайне влиятельная в свое время концепция «Ориентализма» Эдварда Саида (как и его противников) устарела, и очевидно, что ей на смену должно прийти что-то новое. Вот только что? Конечно, «Запад есть Запад, Восток есть Восток», и чем дальше, тем больше это понятно. Но это не должно служить причиной для отказа от диалога и понимания. Или хотя бы попытки их найти.

Эмиль Ажар «Вся жизнь впереди»

• Перевод с французского: Наталья Мавлевич

• Corpus

Если о классической литературе писать сложно, то о современной классике — вдвойне. О текстах Эмиля Ажара (он же Ромен Гари) проще всего сказать, что их надо читать, а не обсуждать. Но о маленьком романе (или большой повести) «Вся жизнь впереди», недавно вышедшем в новом и прекрасном переводе Натальи Мавлевич, все-таки хочется поговорить отдельно.

Сюжет, как это часто бывает у французского классика русско-еврейского происхождения, пересказывать почти бессмысленно. Арабский мальчик по имени Мухаммед (от его лица идет рассказ) живет на воспитании у еврейской мамы с таким же хрестоматийным именем — Роза. Мухаммед — сын проститутки, давно уехавшей из города и теперь только присылающей деньги на содержание мальчика. В квартире он не один: всех этих детей еврейская мама воспитывает как может, не давая умереть от голода и стараясь вырастить их хорошими людьми. Понятно, что своих детей у нее нет — и что нить от шестидесятых годов будет тянуться назад к сороковым, к Холокосту.

Текст воспринимается как утопия — и об этом еще скажу. В какой-то момент становится понятно, что эта история работает в оба направления, так что мальчик Мухаммед помогает пожилой Розе точно так же, как и она — ему. Но главное другое — проблемы и темы.

Как это часто бывало с его книгами, умолчания в тексте «Вся жизнь впереди» едва ли не важнее того, что сказано напрямую. Герои романа, конечно, знают о Холокосте, но пока не могут о нем говорить. Мухаммеду известно, что немцы зачем-то забирали евреев в свои особые «дома» — а Роза предпочитает не вспоминать и не делиться подробностями.

На это накладывается — как всегда у Ромена Гари — сколь простая, столь принципиальная этическая проблематика текста. Оказавшись в положении отверженных (кстати, Мухаммед мечтает не только прочитать великий роман Виктора Гюго, но со временем написать и свой), люди объединяются, несмотря на различия: евреи, арабы, африканцы, проститутки создают хоть и маргинальный, но гораздо более справедливый мир, основанный на сочувствии и взаимопомощи. Наивно? Супер. Утопия, которой нам так не хватает. Напоминание, что можно жить иначе. И легкая грусть от того, что говорит нам об этом не реальная жизнь, а литература. Хотя, может, именно за это мы ее и любим. Особенно в таких текстах.

Роман Полански «Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост»

Роман Полански говорит (в буквальном смысле: это рассказ 2006 года для мемориального проекта Фонда «Шоа») о Холокосте — кажется, здесь надо просто читать или слушать. К этому великий режиссер и шел на протяжении всей жизни и карьеры.

Почти любую картину живого классика можно было воспринимать как то самое невысказанное размышление о Холокосте, пока наконец на экраны не вышел «Пианист». Борьба добра со злом (в комедийном или трагическом ключе), заговор, подкладка под реальностью, о которой большинство людей делает вид, что даже не знает, о чем речь — все эти темы творчества Романа Полански действительно кажутся попытками найти способ говорить о том, о чем так долго молчали. И что казалось неописуемым.

Проследить за необычной логикой воспоминаний почти невозможно. Они укладываются в весьма относительную последовательность: что было до, что было после — арест матери, ликвидация гетто, чья-то смерть… Зная, как сложится судьба Романа Полански, сложно не использовать метафору кино: события сменяют друг друга как кадры. И при этом историческая память польского еврея монтирует их ассоциативно. Словно внутри каждого события-кадра есть что-то, что еще надо выявить, на что обратить внимание — что ему сопутствует.

Рассказ об аресте сестры сопровождают небольшие воспоминания о ней. Упоминание маленького друга Стефана — краткой историей его семьи. Может быть, арест и трагедия — единственное, что сохранила цепкая и травмированная память об этих людях. Режиссер часто вспоминает через «двойную оптику», с проекцией на городские реалии Кракова. Меняются названия каких-то мест, других просто не остается, возникают новые — и он старается упоминать о них как, пожалуй, о немногих точных ориентирах, пытаясь уложить всё это в связный рассказ об одном из самых страшных событий в истории. Однако пусть лучше прозвучат его собственные слова:

Макс Володин