«При маневрах не толкать. Расцепке не подлежит»

А лучше туда и обратно. Это же не просто текст, который слева направо достаточно прочитать, это страна, держава, даже целая цивилизация, как нам говорят. Должно же быть в ней еще что-то, изучай теперь справа налево — вдруг русский бог в реальности пишет нам именно так, на каком-то из семитских языков. Кто знает. Ну или просто наш бог теперь пишет начиная справа, с востока.

И наш бог пишет левой рукой. И почерком врача. На то похоже.

Прокрутка реальной страны, а не телевизионной или интернетной, линейный скроллинг наших жизней в горизонтальном или вертикальном направлении — относительно тебя, в зависимости от положения твоей головы, сидишь ли ты или лежишь на железнодорожной подушке. Мышь меж тем не устает крутить свое колесико, картинки бегут. Сиди и смотри. Потом лежи и смотри. Погружайся.

Всю жизнь делаю это.

И смотрю, как Россия меняется. И остается прежней.

Ну да — так-то, если разобраться, это же ты мечешься туда-сюда, едешь куда-то, а страна как стояла, так и стоит. И не она плывет мимо тебя, ты — мимо.

Как бы то ни было, железная дорога здесь больше способа перемещения из А в Б. Тем более в Сибири, где люди жмутся к железке, цивилизация чуть не вся здесь вдоль нее, пристанционная (и при этом догоняющая, но пока никак), а за Транссибом, вне его, — тайга, топи, прерии, пустыни, пустоши и XVII век. Ну есть места, где XIX век. И тем более Транссиб больше рельсов и шпал сейчас. Сейчас, когда доступных методов передвижения у русского человека становится все меньше.

205-й, Иркутск–Анапа

Самолетом всегда было дороже, и это было понятно и оправданно: при сибирских расстояниях ты выигрывал не часы, а дни. Но однажды поезд с самолетом в деньгах сравнялся или даже стал дороже. И так — уже продолжительное время. Как раз разбирал на даче стопки старых газет, попался распечатанный железнодорожный билет Красноярск–Курган 2019 года. Чуть больше 4 тысяч. Сейчас 15 тыс. Туда-обратно соответственно 30 тыс. на человека. И самолет Красноярск–Тюмень стоит столько же. Два года назад перелет стоил ровно столько же, а поезд уже подбирался к этой цене — 12,6 тыс. Но самолетом просто неудобно, надо потом в ночь гнать в Курган на такси еще 200 верст. Та же история с теми же деньгами — перелет в Челябинск, только из него ночью еще 270 верст пилить. А из Екатеринбурга все 370, но туда можно улететь даже чуть дешевле, чем доехать по железке.

А где авиарейс, собственно, до самого Кургана? Его нет. Хотя был. В СССР в Кургане аэропорт работал нормально, самолеты летали во все крупные и не очень города большой страны.

Резко ли вздорожавшие билеты или еще что, но с сыном на сей раз едем в купе без попутчиков. И в полупустом вагоне. На обратном пути к нам подсядет сосед только на финишном отрезке, в Новосибирске.

Можно было рискнуть — и на машине. Но точно не сейчас. По всему пути — в Новосибирской, Омской, самой Курганской области — к этому моменту разразился в полный рост бензиновый кризис.

Но есть и позитивные перемены. Раньше купить билет, особенно летом, — то еще испытание, очереди, как сейчас на заправках, с мордобоем. Сейчас даже выбираешь вагон и место онлайн, сайт РЖД скрипит, не грузится, выдает ошибки, но — терпение и труд. Опять же вокзал в Красноярске уже не тот, не советский. Правда, неотступно кажется — запахи, вероятно, виноваты, — что мрамором облицевали, замуровав всех тех несчастных бомжей, синяков и синявок, что здесь прежде ошивались. Вот и на путях уже давно шпалы из бетона, а все равно чувствуется чарующий запах креозота. И дымов из вагонных печек — хоть и лето, жара.

Из последнего романа Дениса Драгунского, речь о позднем СССР:

Так и было. Даже в 90-е и в нулевые, когда СССР уже не было, — а это еще было. Теперь эта натура ушла безвозвратно. Выскочить на насыпь никто не позволит — выпускают исключительно на платформу, проводник просто не откроет дверь, если под ней не видно асфальта или бетона. Особые неудобства испытывают курильщики: вот они нервно выстроились уже в очередь, ждут, когда их выпустят, но перроны короткие, а составы длинные, пока бежишь до другого вагона — поезд тронется. Так-то, запрещая напрочь курение в поездах, прежде следовало бы хоть перроны удлинить, но это не в наших правилах; короче, кто курит (я не Онищенко или кто там сейчас, советовать бросать не буду, равно как и сидеть дома) — выбирайте вагоны в середине состава.

Далее. В газетных кульках больше ничего ни на насыпях, ни на перронах вам не предложат. Индивидуальная торговля едой, предметами, веществами и компонентами нашей неприхотливой жизни безжалостно изгнана из прилегающих к рельсам пространств, есть только павильоны/ларьки. Но исключения встречаются. Этим летом за те трое суток, что в общей сложности ехал по Транссибу, однажды видел двух мужчин (не буду называть станцию, потому что не хочу нарушить их устоявшийся бизнес), предлагавших меховые шапки (причем неношеные). И, по-видимому, неплохие, во всяком случае, курильщик из моего вагона купил (деньги телефонным переводом) и остался доволен. И на той же станции усталая женщина продавала мороженое из термос-сумки.

Глотнуть водки в поезде тоже под большим вопросом. Нет, глотнуть-то — не вопрос, но ходят, смотрят, почуют запах — ничего хорошего. Полицейские едут в поезде, в этот раз заигрывают с проводницами, а в прежние поездки открывали без стука дверь купе — вглядывались в лица собравшихся и вынюхивали. Выпивать позволено в вагоне-ресторане из их небогатого ассортимента. Пивом, кстати, в ларьках на перронах торгуют по неизученным мной алгоритмам. Где-то лишь смеются прямо в страждущие лица, дескать, давно это под запретом, а где-то напитки стоят вполне легально за стеклом с утвержденными ценниками.

Чем и займемся: сажусь в 205-й в Красноярске и смотрю. Пока за окном тянется пространство города, полоса отчуждения железки. Гаражи, подпорные стены. Но вот первая неожиданность: не вижу прежней надписи на бетонном заборе «Все что ты знаешь — лож» (орфография оригинала). Она была здесь много лет, периодически ее закрашивали, но появлялась снова. Для всех, кто пялится в окно поезда. Для туристов, путешествовавших транссибирским экспрессом (этот проект РЖД и британского оператора Golden Eagle тоже потерял актуальность), для солдатиков, ехавших и едущих 097-м Тында–Кисловодск и 269-м Чита–Адлер, для командированных в 375-м Нерюнгри–Кисловодск, для отпускников на полках 273-го Северобайкальск— Адлер, для мелких коммерсантов в зеленых вагонах 003-го Пекин–Москва» и 005-го Улан-Батор–Москва.

«Все что ты знаешь — лож». Сейчас то ли я просмотрел, то ли писавший узнал и правду, то ли умер, то ли он имел в виду, что всё, что ты знаешь, — вынь и положи ему, вот ему, наконец, и наложили… Эта фраза, только с мягким знаком в конце, стала слоганом издательства Ильи Кормильцева, он сказал, что эту единственную очевидную истину во Вселенной услышал во сне, когда ему было два года.

Так-то еще Сократ говорил о том же. Демокрит. Да много кто. Тютчев опять же. Авторство все равно отрицается самой этой формулой, она удобна для всего и поэтому вряд ли точна. Но как сказать об этом, что под этой формулой, иначе? Как это выразить?

Впрочем, сейчас-то чего говорить и писать, смысл писать о «лжи», думать о «лжи»? Что-то можно исправить, что ли?

В Ачинске первая большая остановка. И здесь перемены: не слышу на перроне «Ласкового мая». Раньше — больше трех десятилетий! — почти непременно попадал на «Седую ночь» / «Розовый вечер».

И вот умолкли все песни, которых я не знаю. А те, что знал, оказались, выходит, ложью.

В Мариинске, городе — памятнике каторге, столице СибУЛОНа (сибирских лагерей особого назначения), Сиблага, со своим Кремлем (так называли комплекс домов, построенных рядом с железнодорожным вокзалом для лагерного начальства), всё то же — грандиозные, величественные руины вдоль путей. Осколки выбитых стекол отражают лучи заходящего солнца. Здесь на вышедших пассажиров немедленно налетают комариные тучи, абсолютно безжалостные. Для жителей Красноярска, коротающих век в центре Сибири без комаров и мух, — открытие. Тучи названы апокалиптическими.

А пока всю дорогу на запад (в двадцатых числах июня) наблюдаю, как в примыкающих к Транссибу огородах картошка из чахлых ростков по мере продвижения с востока, из центра континента, вздымается всё выше. Каждые сто верст картофельные посадки всё убедительней. Спишь, и вот утро, а за окном мчащаяся мимо картошка уже цветет. И уже никакой темнохвойной тайги, уже светлые и пустые, с воздухом перелески, березы, сосны, небо.

Где-то под благословенным Барабинском — ржавая и погнутая стойка с баскетбольным кольцом, причем одинокая. Пустой пазик с открытыми дверями, мчащийся по грунтовке-пыльнику. Двухэтажные кирпичные дома, «1951» на фронтоне. На другом, барельефом, эмблема советских железных дорог — колесо с крыльями. В них уже, вероятно, никто не живет, во многих выбиты стекла, где-то начинали разбирать кирпичную кладку, но не вышло. Мужик в бледно-коричневой футболке и синих штанах стоит с лопатой и раздумывает посреди картофельного поля. Нет, выкапывать еще рано.

Невысокая, сантиметров на 30, но основательная, с бетонными столбиками ограда неизвестно чего. Долго тянется. Домики непонятного назначения, чересчур миниатюрные даже для сторожек и будок, даже для хранения инструментов. На дачах под одни грабли, две лопаты и три ведра делают сооружения внушительней. Ну, может, флажки тут хранят, красный и желтый, и ручной фонарь для подачи сигналов. Или это домик — просто чтоб был. В этом пустом пространстве. Стоял и радовал. Ведь как человеческий, с небольшими, но очевидными архитектурными излишествами.

Какие-то провалы в Лилипутию, в сорокинскую «Метель».

Потом будет еще станция с подходящим названием Мамлютка, тоже с крошечными и ухоженными домиками, это уже в Казахстане. А пока Россия. На станции Чаны очень маленький колодец. Какие чаны, ведрышко. Рядом две урны, каждая больше колодца.

Дальше еще две стойки с баскетбольными кольцами, но вплотную друг к другу, повернутые в одну сторону, будто их вкопали, не понимая, для чего это нужно. Ну если догадки о Лилипутии верны…

А потом снова мимо проплывают кирпичные оштукатуренные дома с годом на фронтоне, только уже одноэтажные, а год — 1950-й. Уже омские земли.

Под Омском дачи. Ребенок:

— Что, спишь?

— Не-а. Смотрю в окошко, обычно я везу, а тут меня везут, вот и любуюсь, обозреваю окрестности.

— Маленькие всё домики.

— Это дачи.

— Я знаю.

— Строили, когда все бедные были, богатых не было, они в других местах строились, не у железной дороги.

— Но все равно все такие разные.

— Да. Собака вон.

И снова — дрема, а откроешь глаза — снова деревья плывут. Уже южные — лиственные, кривые, не в небо устремленные, а разбросанные в стороны, в жизнь. Потом плывут дачи. Снова типовые дома для путейцев, приписанных к околоткам (уже, очевидно, путейцев бывших и их потомков), на две квартиры со скромными огородами, обращенными к путям, к проносящимся мимо нам. Для собственных же нужд бывших путейцев видна дорога в город (Омск в этом случае), в целом в многополярный мир, покрытие ее, дороги, — зола и шлак, старый железнодорожный балласт. И снова глаза закрываются, но продолжение последует. Никто его не отменит. Ничто не кончится.

Не сказать, что последние годы животных из окон машин или поездов в Сибири виделось много, но все же и коровы, и лошади, и много где овцы присутствовали равноправной частью пейзажа то здесь, то там. Сейчас люди остались одни.

Ну вот чайки кружат над омичами. Здесь же море раньше плескалось, сплошь вода была. Едем по дну. И, как рассказывают, кудрявые пеликаны вновь прилетели. А то несколько лет не было. Едем мимо циклопических элеваторов и непонятного назначения земляных пирамид, поросших травой, кустами, маленькими березами, а где-то, если приглядеться, и огородами. Дома — убогие, кургузые, а пирамиды — величественные. Можно было бы принять за кавальеры (специально отсыпанные во времена оны насыпи из лишнего грунта), но в некоторых пирамидах виднеются — у основания — входные двери. Перелески заканчиваются.

Нырок в Казахстан

Невыносимо долгое стояние на границе России и Казахстана туда и обратно. Причем при контроле на нашей стороне. Проводницы предварительно проходят и просят: паспорта подготовьте без обложек, телефоны переведите в авиарежим, сидите на своих местах, туалеты закрыты. Но ничего ни в вагоне, ни вовне, насколько могу судить, не происходит, мертвую тишину ничто не нарушает, на пустом перроне никого. Кондиционер в стоящем поезде не работает, и вскоре становится жарко. Окна открывать запрещено. Проводница проходит повторно с просьбой оставаться на местах. И снова ничего. И снова идет проводница с теми же просьбами (потому, вероятно, что люди не могут не шевелиться, и кто-то всё же выползает в коридор).

Когда вновь заедем в Россию, все повторится, только на этот раз на перроне пограничники действительно покажутся. Со спаниелькой. Раньше с собаками пограничники проходили по вагонам, смотрели в зеркала на палках, что в подкрышевом пространстве. Потом были годы, когда проходили и лишь пересчитывали пассажиров. Потом просто проходили твердой поступью. Сейчас ничего подобного не происходит (и на обратном пути тоже), однако поезда стоят в мертвой тишине, кажется, еще больше, чем раньше. Напитываются в эти часы жаром, зимой — холодом. Люди должны сидеть на местах и неизвестно чего ждать. Ни в туалет, ни покурить. И пока поезд следует по Казахстану, о всех людских слабостях следует забыть, позволительна только негромкая вагонная рефлексия.

Непонятен сам смысл этих долгих стоянок, если на борт поднимаются люди в погонах и все время, пока поезд идет по территории другой страны, следят, чтобы проводники никого не выпустили. Непонятно зачем декларировался (еще в прошлом десятилетии) этот обмен: транзитными пассажирами пограничники не будут интересоваться, но взамен никого не будут выпускать на казахстанских станциях. И вот снова — готовьте паспорта, сидите на месте…

И он смотрит в нашу сторону и ни на минуту не опускает ствол, пока поезд стоит. Кроме жандармов, насколько позволяет угол обзора, вижу только еще двух человек в штатском. Никакого движения не происходит, движется только вода с небес.

При этом станция Петропавловск со всей инфраструктурой относится к Южно-Уральской железной дороге РЖД, это участок Транссибирской магистрали. Но корпоративные цвета РЖД, красный и серый (двух оттенков), здесь сменяются на цвета КТЖ, казахстанских дорог, — синий и серый. Они повсюду, а так-то всё тот же унылый сайдинг. И те же ландшафты, вон — к догадкам о Лилипутии — придорожный детсад «Гулливер».

Менты, в общем, казахстанские, а вокзал российский (ну как — РЖД за это Казахстану платит).

Отлично помню, насколько здесь раньше (не только в 90-е, и в нулевые, и десятые годы) было многолюдно, какая кипела на перроне торговля. Народный duty free: пояса из собачьей шерсти и местная электроника с завода имени Кирова — плееры, в т.ч. автомобильные, реальные (крутые) геттобластеры (бумбоксы) «Медео» и «Казахстан» с бифоническим звуком, бесконечно истекающие соками желтые дыни «Торпеда» (отличные) и полосатые арбузы (как повезет), шоколад, шали (лучшие). Фрукты, ягоды, меха, кожа. Короче, перед прибытием в Курган всегда можно было затариться подарками.

Примерно то же было в 90-е на вокзале Красноярска с проходящими 003-м из Пекина и 005-м из Улан-Батора. Быстротечная и потому нервная барахолка. Только купцы в поездах. Из китайского и не выходили, через окна шмотьем торговали, из монгольского выпускали. Основной товар — кожаные куртки (втрое дешевле, чем на рынках, в пять раз, чем в магазинах). Спортивные костюмы, кроссовки, джинсы, футболки.

Со всем этим безобразием справились. Устроили сами себе правильную жизнь. И в самих поездах коробейников — ни глухонемых, беззвучно подкладывающих на полки свой товар, вообще никаких — больше нет. Только проводник зашел с открытками «в пользу детей».

Не буду даже сравнивать, как преодолеваются границы в рамках ЕС и ЕАЭС, хотя поляки, немцы, французы, испанцы в одной стране никогда не жили и не были особо близкой родней, а мы-то…

…Пункт назначения близок, пока мимо проносится станция Утяк и обожженный верховым пожаром мертвый лес. Видно, как пламя перелетало. Но уже зеленеет сосновый подрост, и вкрапления, стайки березняка, точно огонь их обогнул. Иван-чай уже тут, на пепелищах.

В Кургане пассажирский поезд традиционно загоняют на дальние пути. На первый тут приходят столыпины (зэков выгружать) да товарняки.

Мало какой российский город так захирел после распада СССР, но постепенно восстанавливается. Выезжая из Красноярска, отметил, что за последнее время снесли почти все двух- и трехэтажные шлакоблочные дома на Маерчака и Калинина, построенные пленными японцами, а тут, в центре Кургана, сносят дома, построенные пленными немцами. Другой бы написал, что города «хорошеют».

«Ну и слава богу», как резюмирует в телеграме по разным таким поводам курганский губернатор Шумков.

Крыс в таких домах всегда было много. В армии жил в казармах, построенных японцами, — теплые, но за прошедшие годы все в прогрызенных крысиных ходах. Потом, в начале 90-х, на вокзале Красноярска увидел множество крысиных трупов — судя по направлению морд, бежали по рельсам из голодного города в сторону Москвы.

128-й, Адлер–Красноярск

Поезд уже тронулся, когда сын обнаруживает на верхней полке серую толстовку. Говорю проводнику. «А, это солдаты до вас ехали, оставили, ну передам им». Срочников, только что призванных, едет много. Выйдут из поезда следующие в Новосибирской области, выстроятся, пойдут. На переполненном перроне для них образуют коридор — так, как в автомобильных пробках сдвигаются, пропуская скорую. Смотрят, как водится, с жалостью, желают вернуться.

А едущих с СВО, ветеранов, кто раньше был так заметен в любом поезде, теперь не видно. В вагонах-ресторанах никто не напивается, не рассказывает, что остался один от роты, «все пацаны там остались»… В иркутском поезде в соседнем купе ехал безногий солдат лет сорока, но трезвый всю дорогу и спокойный. Показалось — слишком спокойный.

В иркутском поезде вагоны старые, но в каждом купе установили розетки, в т.ч. под usb. В красноярском поезде, каким возвращаемся, вагоны новые, при этом покупаю билет в штабной, больше сайт РЖД пустых купе не показывает (все полупустые), смущает, что за хлипкой стенкой — душ. Скажу сразу: никаких неприятностей от такого соседства, пользовался народ тем по вечерам и редко, никакого шума, влажности — ничего. Вагон вылизанный, в купе телевизор, куча каких-то переключателей (каналов) и регуляторов (неизвестно чего) — всё это не работает. Отрегулировать периодически хотелось одно — кондиционер, здесь, как и в иркутском поезде, был даже не холодильник — морозилка, но это, по-видимому, регулируется только стоянками — в эти минуты поездная система кондиционирования не фурычит.

Ну да, в прежние годы изнывали от жары и духоты, теперь так. Терпимо. Традиции и скрепы перевозки граждан России вагонами не предполагают чего-то среднего. Не зря же эта дорога — железная.

О красноярских и иркутских поездах, следующих на запад и обратно, мнения разные. Мне больше нравятся красноярские, хотя опыт с ними был всякий. Вот, например, в сети появились архивы (неполные) «Известий», нашел там сейчас свой репортаж 1993 года «Путешествие из Тюмени в Красноярск в вагоне № 13» и живо вспомнил тот кошмар в фирменном поезде «Енисей» (56-й скорый Москва–Красноярск). Ехал тогда с женой и пятимесячным сыном, нам не продали двухместное купе — якобы в местные кассы такие билеты не поступают, предложили выкупить четырехместное, что мы и сделали. Ну а далее, на посадке, прилично выпившие проводники просто отказались выделять нам места.

Позвольте, но на сына куплен билет, недоумевал я. И даже, если угодно, на его коляску. Нас с дитем, как видите, трое, а билета четыре. Ничего подобного, отвечали мне. На ребенка до пяти лет билета покупать не положено. Как же так, а если я не считаю своего сына ни багажом, ни ручной кладью и желаю купить на него билет? Если, предположим, я хочу, чтобы он путешествовал по Транссибу на отдельной полке? И если уже билет куплен, что же делать? И как жена будет кормить сына грудью при посторонних? Да и посторонние платили деньги не за то, чтобы слушать младенческий плач. Проводники непреклонны и настаивают на оплате штрафа.

В итоге ехали в тамбуре и ждали, когда появится начальница поезда. Ждали час, но оно того стоило: с ее появлением всё тут же решилось в нашу пользу. Проводники обиделись, один прямо заявил, что за две тысячи сами бы всё решили без нервов (для понимания: за четыре места я тогда в кассе заплатил 8 тыс.). Потом он еще специально подошел и пустился в рассуждения, мол, не он такой — страна такая, куда деваться. Чисто Джойс: «Этой страны нам не переменить, давайте переменим тему».

Опущу остальные детали путешествия, их там, как вы догадываетесь, много. Не стал тогда писать, а сейчас уж чего — повсеместная вагонная грязь и дикая жара сделали свое: всё это завоеванное купе было в детской дрисне. Подгузников тогда в постсоветской действительности (зимы/92–93) еще не было, а тюк с пеленками загрузить мы просто не успели (поезд на вокзале Тюмени объявляли опаздывающим на полчаса, а прибыл он по расписанию, и загнали его на третью платформу, и часть вещей, ныряя под составами, мы с тестем за те 10 минут стоянки просто донести не успели).

Не знаю, как сейчас путешествуют по железным дорогам с грудными детьми, надеюсь, стало полегче. А я больше не решался.

Ну и вот. Теперь холод, чистота и повсеместная вежливость. В соседнем купе (напоминаю — вагон штабной) едет транспортная полиция: мужчина и женщина средних лет с щенком хаски (тоже новорожденным), периодически скулящем, неутомимо писающем, а то и допускающем дела и того хлеще. На стоянках мужчина в форме ходил по перрону вдоль состава, женщина всё подтирала за щенком и выводила его погулять. Начальница поезда тоже едет в этом вагоне, при встречах в узком коридоре непременно спрашивает, как нам тут.

Вот еще, из 90-х. Уже не верится, но помню четко, в подробностях, как в легендарном 11-м (и соответственно 12-м обратно) номере, скором поезде Чита–Челябинск, которым я ездил тогда, наверное, чаще всего, под нижними полками хранили уголь, под всеми полками всех вагонов, может, за редким исключением. Чемоданы и баулы ставить было некуда. Все поверхности, включая кожные покровы проводников и давно едущих попутчиков покрывала угольная пыль.

Больше того незабвенного поезда нет. Как и 53-го (54-го) Харьков–Владивосток. Поездка в нем заменяла Большую советскую энциклопедию, поэму «Кому на Руси жить хорошо», университетские курсы социальной психологии, антропологии, этнографии и т.д.

Так вот, про уголь к чему вспомнилось: в новых вагонах исчезли рундуки под нижними полками — те самые ящики, где хранили багаж (ну или уголь). Садишься или ложишься на полку, и ты уверен, что вещи никуда не денутся. Туда же можно сложить одежду и обувь. И можно спать и видеть сны.

Говорят, закрытые эти ниши убрали из соображений безопасности. Ну тогда и туалеты пора делать не запирающимися или прозрачными.

И вновь плывет мимо страна: деревья, фатально печальные нивы, унылые огороды, линейно-путевые одноэтажные дома на две квартиры, а то и на четыре, сломанный шлагбаум, покрашенный, как полосатый жезл гаишников, перелески, облепиха серебрится, отливает металлом. Всё как всегда. За светом тьма, за тьмою свет. Зимой снега, летом деревья. Лиственные и хвойные. Пространство разной степени необжитости и равнодушия к человеку.

А зачем? Об этом вся русская литература со Льва Толстого и Ивана Гончарова и далее через Платонова, скажем, к Битову, но кто и без них не знает этой легкой тоски, этого, неизвестно откуда, света, непонятного покоя?

В Омске, сколько его ни проезжаю, пялюсь на верхний этаж одной многоэтажки, там балкон, за ним два окна, и если во всем доме обычные рамы, то там — чрезвычайно обветшавшие, открытые, гуляющие, того и гляди их ветром вынесет, но годы идут — рамы всё те же и на месте. В них по-особенному играет свет. В этот раз впервые вижу на балконе, вероятно, хозяина квартиры: в возрасте мужик, стоит, курит, смотрит вниз на наш проходящий поезд.

За хлипкими ненадежными рамами — вся эта железная-прежелезная дорога, сверхнадежные чугун и сталь, обеспечивающие наше сообщение, пути направо и налево, диспетчерские включения и указания о маневрах (вокзал уже вот он, рядом), лязг, скрежет, весь звукоряд, когда металл о металл, весь этот тяжелый сибирский рок, перестук колесных пар, гудки; это с рождения и на всю жизнь. Впрочем, у большинства в Сибири так. И всегда видны поезда в лучшие стороны света — так, во всяком случае, думается в юности.

И на следующей станции, где поезд останавливается и где выпускают из вагона, вижу стоящий рядом 249-й скорый Новокузнецк–Сириус. Словно в подтверждение, что поезда могут уносить нас в сиреневую даль. Хотя речь лишь о месте у Сочи. Сириус написан без кавычек, как звезда в Большом Псе.

А что пишут в окне?

Тоже без кавычек: бензин-нефть, собственник, лизинг, авторежим, срочный возврат, арендован, приписан… Газпромтранс, ТрансОйл, TRANS CONTAINER, Транс контейнер, Русагротранс, Новотранс, Евротранс, Ада-транс, Рейл-Транс-Азия, Капитал-транс, НефтеТрансСервис. Modum Trans, SPACECOM TRANS.

В общем, сплошь — транс. Помрачение сознания и автоматичность поступков.

Или такой шифр тоски.

Авторежим груженый. Зачистной люк. Закрыть и зафиксировать. И мелом: в голову и в хвост не ставить.

Нет, это не о нас. Или каких-то других нас. Вот о нас: остановочный пункт 3938 км. И еще — другие остановочные пункты: Постойка. Семихатка. Пихтач. Секты… И всюду жизнь.

Это над ней, этой жизнью, одна столичная дива предлагала ядерную бомбу взорвать. А другие столичные мужи предлагают куда-то сюда столицу перенести.

А зимой не подойти, не объехать — снега сколько. Вон три дома стоят в поле. А если межевая война пойдет… Боже, помоги им, им всем, сбереги их бессмертные души.

Обнадеживает ли это или разочаровывает — так здесь было и будет всегда.

Уже ночь, почти сплю, но мне примерно понятно, не открывая глаз, что за пейзаж за окном проносится мимо.

А утром вижу на заштатной станции: то ли повалило конструкцию с большими буквами РЖД, то ли так — полулежачее положение — изначально задумано.

Красноярск–Курган–Красноярск