«Ввиду своевременности, исторической обоснованности и хозяйственной целесообразности»

Может, из-за ливня, а может, из-за понедельника лишь одна женщина медленно прошла мимо с детской коляской — впрочем, она смотрела преимущественно на поток машин, а не на возвышавшуюся над ней бронзовую фигуру. В этом не было никакого демонстративного пренебрежения, просто памятник успел стать еще одним предметом городской среды, который замечают не больше, чем фонарь или новую скамейку.

У постамента лежали красные одинаковые цветы — и ни одного заметно свежего букета, принесенного кем-то из горожан, я не увидела. Привычные для памятников красные гвоздики превращались в метафору, темно-красную лужу крови у ног Сталина.

Монумент открыли в День металлурга. На официальных кадрах губернатор Георгий Филимонов стоит перед новыми бронзовыми фигурами в окружении чиновников, общественников и представителей политических партий, вокруг уже уложена плитка, высажены цветы, установлены фонари и скамейки. Открывая памятник, Филимонов назвал его восстановлением исторической справедливости и повторил официальную версию о том, что установить его предложили городские ветераны. На постаменте расположился рельеф металлургического комбината, поэтому фигуры академика Ивана Бардина и Сталина теперь буквально возвышаются над заводом. Настоящего комбината отсюда, однако, не видно, а вытянутая рука вождя указывает в неопределенное пространство за дорогой. Когда я возвращалась обратно, на светофоре остановился полицейский УАЗ и будто оказался на продолжении этого жеста — так, словно Сталин показывал непосредственно на него.

На опубликованном эскизе промышленный комплекс занимал гораздо более заметное место. Сталин и Бардин стояли рядом на фоне будущего завода и оба смотрели в одну сторону, словно обсуждали общий проект. В окончательной версии завод оказался внизу, рука Сталина осталась протянутой вперед, а Бардин, прежде смотревший вместе с ним на комбинат, повернулся к вождю, держа записную книжку.

Возможно, это самое точное изображение не истории основания комбината, а истории появления самого памятника.

Я выросла в Череповце, и, вероятно, поэтому странность этой композиции считывается для меня особенно отчетливо. Город привык рассказывать собственную историю через завод, работу и несколько поколений металлургов, через людей, которые проектировали комбинат, строили доменные печи, осваивали новые производства и вместе с предприятием возводили районы, школы, дворцы культуры и спортивные комплексы. Память Бардина здесь уже была увековечена, его имя было частью знакомого и почти бесконфликтного рассказа о промышленном происхождении города, и появление рядом с ним Сталина не просто добавило к этой истории еще одного государственного деятеля, а изменило распределение ролей внутри нее, неожиданно сделав главным автором Череповца политического руководителя и превратив ученых, инженеров, строителей и металлургов в исполнителей однажды отданного распоряжения.

Особенно показательно, как государственная идея постепенно стала называться общественной. В сентябре 2025 года о возможной установке памятника первым сообщил сам Филимонов, в ноябре мэр Роман Маслов написал, что инициатива исходила от Совета ветеранов и движения «Патриоты Вологодчины» — правда, по данным местных СМИ, председательница череповецкого отделения сказала, что им позвонили из городского управления культуры, сообщив об уже возникшей идее. Вполне безупречный бюрократический круг, предложение спустилось от губернатора к муниципальным чиновникам, было предъявлено заранее выбранным общественникам, получило их поддержку и вернулось наверх уже как воля самих горожан.

При этом согласие, в отличие от несогласия, не требовало никаких дополнительных доказательств. Публичного обсуждения не проводилось, а многочисленные возражения остались комментариями под уже принятым решением.

Впрочем, против выступили не только обычные горожане, но и ветераны «Северстали», и ветераны строительного комплекса, даже бывший мэр города и депутат регионального парламента Михаил Ставровский. На встрече с депутатом Госдумы Алексеем Канаевым строители предложили направить деньги на помощь жителям, которые не справляются с оплатой коммунальных услуг.

Пожалуй, самым выразительным в этих протестах было даже не то, что люди говорили, а то, чего почти никто уже не произносил вслух. Сталина редко называли организатором массовых репрессий, расстрелов и лагерной системы, и хотя память обо всем этом никуда не исчезла, она была вытеснена в общий, понятный без объяснений и потому почти непроизносимый подтекст. Да и в публичном языке сегодняшней России сама причастность человека к государственному насилию больше не считается достаточной причиной, чтобы не устанавливать ему памятник, а в итоге моральное отвращение будто маскируется под осторожный спор о своевременности, исторической обоснованности и хозяйственной целесообразности.

***

До недавнего времени Череповец старался выглядеть населенным пунктом без слишком явной политики, промышленным моногородом, небогатым на события федерального масштаба, но довольно удобным, постепенно растущим и живущим по собственному расписанию, где главными новостями становились строительство моста, открытие школы, ремонт проспекта или очередной проект благоустройства. Политика, конечно, существовала и определяла очень многое, но обычно не выходила к горожанам в полный рост, не требовала ежедневного эмоционального участия и не расставляла по улицам кровавых вождей. Она была спрятана внутри городского управления, почти неотличимого от хозяйства.

Когда я вспоминаю Череповец моего детства, на ум приходит аналогия с мобильной игрой, в которой игрок становится мэром и постепенно собирает комфортный город из понятных элементов: сначала несколько новых домов, затем детский сад, торговый центр, дорога, спортивная площадка, еще один район, развязка, мост. Анализируя опыт большинства российских городов, даже построенных вокруг заводов, можно сказать, что развитие их шло довольно шустро, и при этом, что важнее, — логично. Ощущалось, что игрок заинтересован и заходит в приложение каждый день, чтобы исполнять все предложенные задания, выполнять план по постройке успешного, комфортного, развитого города. Иногда игра подбрасывала проблемы: загрязненный воздух, неприятный запах, изношенные трубы, отъезд молодежи, нехватка врачей — однако и эти проблемы воспринимались как те, которые нужно устранить правильным управленческим решением, а не как следствие ошибок власти, экономики или отношений между городом и заводом.

Эта логика особенно хорошо видна в Зашекснинском районе, или, как его почти всегда называют сами череповчане, ЗШК. Всего у города четыре административных района, помимо ЗШК — Индустриальный, Заягорбский, Новые Углы и Северный. Так, Индустриальный район остается старой частью города, в которой находятся заводские проходные, привычный центр и улицы, обладающие собственной историей. ЗШК, напротив, вырос совсем недавно, поэтому исторического центра у него нет и, возможно, именно благодаря этому ему пока не грозит наплыв произведений нового монументального патриотизма.

Зашекснинский район практически лишен той напыщенной государственной символики, которая за последние годы стала обязательной частью городской среды во многих российских регионах. Гуляя по нему, я почти не замечаю ни огромных литер Z, ни военных муралов, и здесь как будто даже меньше билбордов с участниками СВО, объясняющих прохожему, что именно он должен чувствовать. Район словно слишком молод, чтобы ему уже успели назначить правильное прошлое, — поэтому нет и токсичного настоящего, и вместо памятников и идеологических панно здесь пока появляются новые школы, детские сады, поликлиники, дороги и жилые кварталы.

И школы здесь действительно выглядят не как очередные бетонные коробки, к которым задним числом пристроили забор и небольшую спортивную площадку, а как современные образовательные пространства из тех, что урбанисты любят приводить в пример. Светлые здания, большие прилегающие территории, футбольные поля и беговые дорожки, которыми пользуются желающие. Новые детские сады — разноцветные и не напоминают декорации из фильма ужасов, рядом появляются поликлиника, суд, широкие дороги и другие общественные здания. Перечисление всего этого неизбежно звучит как реклама нового жилого комплекса, но для российского промышленного города существенно именно это, почти рекламное, ощущение, ведь здесь не серо, не тесно и не безысходно, здесь — по крайней мере, внешне — удобно и спокойно жить.

Впрочем, и Индустриальный район, где теперь установили Сталина, далеко не исчерпывается заводским пейзажем. Здесь отреставрированный Советский проспект, одна из тех неожиданно красивых улиц, которые способны разрушить представление о Череповце быстрее любой официальной презентации, и недавно благоустроенная набережная. Череповец вообще способен сильно удивить человека, привыкшего представлять города-заводы серыми бетонными лабиринтами, — он никогда не скрывал свою промышленную природу, но долгое время словно старался доказать, что город, выросший вокруг завода, не обязан выглядеть как его самый банальный стереотип.

За этим ощущением стоял корпоративный патернализм «Северстали», которая была для Череповца не просто крупнейшим работодателем, а почти отдельным институтом городского устройства. Завод платил зарплаты, поддерживал спорт, культуру, социальные проекты, участвовал в развитии городской среды, но одновременно определял круг влиятельных людей, представление о хорошем руководителе и сам горизонт возможного будущего. Олег Кувшинников прошел путь от рабочего и начальника цеха до мэра Череповца, а затем губернатора области, а Вадим Германов, назначенный мэром в 2019 году, до этого руководил дивизионом «Северсталь Российская сталь». Власть переходила из заводских кабинетов в муниципальные почти без изменения языка, городом следовало управлять как большим предприятием, через показатели, сроки, проекты и отчеты. И в принципе, если посмотреть на решения современной городской власти, можно сделать вывод, что предыдущая модель работала в разы лучше и устраивала большинство горожан.

Череповец был политически тихим не потому, что власть здесь особенно внимательно прислушивалась к горожанам, и не потому, что между ними существовало полное согласие, а потому, что политика постепенно стала областью профессионального управления, куда от большинства людей не требовалось заходить. В обмен город предлагал понятную и во многом действительно работающую повседневность со стабильным предприятием, сравнительно высокими зарплатами, новыми кварталами и ощущением, что завтра будет примерно похоже на сегодня, только рядом появится еще одна школа или отремонтированный парк.

Отсюда возникало и странное ощущение, будто Череповец существует отдельно и от Вологодской области, и от федеральной политики. Москва была где-то в телевизоре, Вологда оставалась административным центром, с которым город исторически соперничал и не слишком себя отождествлял. На самом деле, эта обособленность была не автономией, а одной из форм включенности в общую вертикаль, ведь местные элиты обеспечивали нужные результаты и политическую предсказуемость, федеральному центру не приходилось особенно вмешиваться, а горожане могли почти не замечать большую политику, пока она не мешала привычной жизни.

*** разрушила эту отдельность не сразу. В середине февраля 2022-го «Северсталь» объявляла о создании проекта развития Череповца на основе опыта «лучших городов мира», вместе с московскими урбанистами, мэрией и жителями, через несколько дней само представление о международном опыте, открытости и будущем российских городов стало быстро терять прежний смысл. При этом город продолжал двигаться по старым чертежам, активно строились дома, благоустраивались улицы, в августе 2022 года открылся Архангельский мост, заложенный еще в дофевральской реальности. Получалось, что прежнее будущее некоторое время продолжало осуществляться по инерции, хотя страна вокруг уже изменилась.

Приход Георгия Филимонова в октябре 2023 года сделал этот перелом окончательным и видимым. Биографически он был местным: вырос в Череповце, здесь работали его родители, но политически вернулся из совершенно другой среды — после работы в администрации президента и правительстве Московской области. Если прежние руководители вырастали из заводской системы и доказывали свою пригодность способностью ею управлять, Филимонов пришел с языком федеральной внутренней политики, где власть должна не только обеспечивать работу города, но и постоянно производить символы, эмоции и идеологические события. Тихое технократическое управление стало демонстративно персональным, а прежде почти невидимая вертикаль получила лицо, голос и собственный исторический пантеон.

Одновременно изменилась и старая система отношений с «Северсталью». В феврале 2025 года Вадим Германов покинул должность мэра, а сам Филимонов объяснил это решение необходимостью «централизации управления». Город, которым долгое время управлял корпоративный патернализм, получил композицию со Сталиным и академиком Иваном Бардиным вопреки общественному возмущению.

Политическая тишина закончилась, потому что власть стала говорить гораздо громче.

И очевидно, дело не только в памятнике. Как я упоминала, еще недавно могло казаться, что Череповец существует, по крайней мере, немного в стороне от Вологодской области, принимающей свои не особенно интересные решения. При Филимонове дистанция исчезла, и теперь решения, принятые в стенах регионального правительства, входят в самую обычную и иногда самую интимную повседневность. С марта 2025 года алкоголь в магазинах по будням продают только с 12 до 14 часов, параллельно область ввела штрафы за «склонение к аборту», да и прервать беременность на территории региона больше не получится. Вместо корпоративного патернализма управление всё чаще стало измеряться количеством закрытых точек, отозванных лицензий, ограниченных часов и отрегулированных частных решений, иными словами запретами, словно главная проблема города заключалась не в медицине, экологии или отъезде молодежи, а в том, что жители обладали слишком большим пространством выбора.

Еще точнее новая реальность проявилась в истории местных медиа, которые при всей своей прошлой системности неожиданно, возможно, даже для самих себя, оказались оппозицией. Газеты «Речь», «Голос Череповца», телеканалы «Канал 12» и «Русский Север» десятилетиями были не радикальной независимой прессой и не противовесом власти, а спокойным информационным голосом прежней череповецкой системы, тесно связанной с «Северсталью», муниципалитетом и привычным городским порядком. Однако после смены самого порядка выяснилось, что для попадания в оппозицию необязательно стать смелее, иногда достаточно продолжать говорить примерно то же самое, пока власть стремительно передвигает границу допустимого. В октябре 2024 года Филимонов потребовал прекратить съемку на встрече с работниками сельского хозяйства, весной 2025-го заблокировали во «ВКонтакте» сообщества нескольких изданий, критиковавших губернатора, затем блокировке подверглись и созданные редакциями резервные группы, а летом «Русскому Северу» пришлось официально требовать удалить губернаторские публикации, где СМИ называлось «реальной помойкой», а журналистов сравнивали с иноагентами и экстремистами.

Вот так Череповец и перестал быть городом, до которого региональная политика почти не доходит, — теперь она присутствует в медицинском кабинете, у кассы магазина, в редакционной ленте. Старые проблемы в городе никуда не исчезли, к ним добавились новые. И возведение Сталина — тому наглядная демонстрация.

Василина Тиссова