Фото: ITAR-TASS
Есть приговоры, которые не успевают прозвучать. Иногда человека убивает не пуля и даже не колония. Достаточно месяцев следствия, жары в камере, отказа в лечении, бесконечных заседаний, ожидания нового срока и понимания, что государство не собирается останавливаться. Российская система репрессий всё чаще наказывает еще до вынесения приговора. Одни выходят из нее инвалидами. Другие — не выходят вовсе. За последние недели сразу несколько историй показали это с пугающей ясностью: адвокат Мария Бонцлер едва не умерла в калининградском СИЗО, журналист Сергей Мингазов скончался во время повторного судебного процесса, а петербуржец Георгий Минасян был найден мертвым за несколько дней до оглашения приговора.
Когда 65-летняя Мария Бонцлер рассказывает о последних днях июня, в ее голосе нет ни жалобы, ни попытки вызвать сочувствие. Есть лишь последовательное описание того, как она несколько дней подряд находилась на грани жизни и смерти.
«Я лежала и тихо умирала в камере. По пять раз в день мочила простынь, заворачивалась в мокрую простынь, и всё равно она мгновенно высыхала».
Температура в камере на пятом этаже калининградского СИЗО-1 превышала сорок градусов. Раскаленная крыша превращала помещение в духовку. По словам самой Бонцлер, сердце несколько раз практически останавливалось:
«Если бы ночью не оставили работать вентиляцию, я бы не дожила до утра».
Эти слова прозвучали уже после того, как адвокат чудом пережила кризис и смогла выйти на судебное заседание по видеосвязи. Суд она выиграть не пыталась, а пыталась доказать, что имеет право не умереть под стражей.
Мария Бонцлер. Фото: соцсети
История Бонцлер началась задолго до ее собственного уголовного дела. В Калининграде она была одним из самых известных адвокатов по политическим делам. Защищала активистов, журналистов, обвиняемых по статьям о государственной измене, экстремизме и «дискредитации армии». Затем обвиняемой стала сама и оказалась под стражей.
Сначала силовики предъявили ей сравнительно новую статью 275.1 (сотрудничество с иностранным государством на конфиденциальной основе). Позже обвинение переквалифицировали на государственную измену (ст. 275).
Следствие утверждает, что Бонцлер передавала иностранным спецслужбам сведения о сотрудниках российских силовых структур, ставшие ей известными благодаря адвокатской деятельности. Бонцлер эти обвинения отвергает.
После ареста ее статус адвоката приостановили решением региональной палаты, которое защита считает незаконным. Но лишение профессии оказалось далеко не самым тяжелым последствием.
Практически сразу в заключении начались проблемы со здоровьем. По словам адвокатов, после ареста Бонцлер десять суток держали в больнице ФСИН в наручниках. Там врачи обнаружили заболевания желудочно-кишечного тракта, однако назначенное лечение в СИЗО фактически исчезло. Позже появились новые диагнозы.
По данным правозащитников, у Бонцлер диагностирована гипертоническая болезнь с поражением сердца — заболевание, которое сопровождается резкими скачками давления и высоким риском инсульта.
Во время одного из судебных заседаний у нее произошел гипертонический криз. Скорую помощь, по словам защиты, к ней тогда не отправили.
Защитники неоднократно просили перевести Марию в специализированную больницу. Суд неизменно отвечал отказом.
В конце июня ситуация стала критической. Как рассказал адвокат Роман Морозов, причиной резкого ухудшения состояния стала несогласованность назначенных препаратов. Защита вновь просила госпитализировать обвиняемую. Суд снова отказал.
Несколько дней спустя Бонцлер рассказывала уже не о юридических тонкостях собственного дела, а о том, как пыталась пережить очередную ночь: «Я чуть не умерла».
Холодный душ на полчаса. Мокрые простыни. Воздух, которого почти нет. Сегодня Бонцлер продолжает находиться в том же изоляторе.
Еще пять дней назад Сергей Мингазов писал в Facebook*, что ему нужны силы не на судебные заседания, а на борьбу с раком. Он только закончил третий курс химиотерапии, перенес несколько тяжелых операций и просил суд сделать единственное — дождаться окончания лечения. Вместо этого председательствующая Краснофлотского суда Хабаровска Виктория Деревягина назначила очередное заседание по делу о «военных фейках». До него журналист не дожил.
Сергею Мингазову было 57 лет. Почти тридцать лет он проработал в журналистике, сотрудничал с ТАСС, «Коммерсантом», «Ведомостями», был редактором Forbes, вел собственные телеграм-каналы, посвященные жизни Хабаровского края. Коллеги вспоминают его как человека, который никогда не стремился в Москву и принципиально оставался на Дальнем Востоке.
Весной 2024 года эта жизнь закончилась. Поводом для уголовного преследования стали три репоста в небольшом телеграм-канале «Хабаровская газета», где было около четырехсот подписчиков. Среди них был материал Русской службы Би-би-си с фотографиями международных агентств.
Под этим материалом Мингазов написал эмоциональный комментарий, который не можем процитировать из-за цензурных ограничений. Именно эти слова и легли в основу уголовного дела по статье о распространении «фейков» о российской армии по мотивам политической ненависти (п. «д», ст. 207.3 УК).
Сергей Мингазов. Фото: соцсети
После возбуждения дела журналист сам закрыл свой телеграм-канал. Однако это уже ничего не изменило. Следствие ходатайствовало о домашнем аресте, в частности, ему запретили пользоваться интернетом. Для журналиста это означало фактический запрет на профессию. Он больше не мог полноценно работать редактором Forbes и лишился основного заработка.
В феврале 2025 года Краснофлотский суд Хабаровска признал Сергея виновным. Тогда казалось, что самое страшное позади. Судья назначил штраф в 1,4 миллиона рублей, который с учетом времени, проведенного под домашним арестом, был снижен до 700 тысяч. Но прокуратуру такой приговор не устроил. Она сочла его чрезмерно мягким и обжаловала решение.
Апелляция увеличила сумму до 2,5 миллиона рублей. Друзья, коллеги и читатели объявили сбор средств. Семья получила рассрочку и начала постепенно выплачивать огромный штраф.
Но и этого оказалось недостаточно.
Прокуратура продолжила добиваться для журналиста шести лет лишения свободы. В конце 2025 года кассационный суд отменил уже вступившие в силу судебные решения и направил дело на новое рассмотрение. Государство фактически решило судить Мингазова заново, потому что прежнее наказание показалось слишком мягким.
Именно в это время в его жизни появился другой противник — рак. Еще во время первого судебного процесса анализы показали тяжелую анемию и воспалительный процесс. Жена настояла на дополнительном обследовании. Врачи обнаружили злокачественную опухоль кишечника.
Как рассказывают друзья семьи, лечение началось с большим опозданием — постоянные суда не давали полноценно лечиться. 27 февраля 2026 года врачи удалили опухоль. Через несколько дней последовала еще одна операция по поводу другого новообразования. В апреле началась химиотерапия. Всего планировалось восемь курсов лечения. До конца июня Сергей успел пройти только три.
Тем временем судебная махина продолжала двигаться так, словно ничего не произошло.
Защита дважды просила приостановить процесс, представляя медицинские документы, заключения консилиума врачей, эпикризы после операций и справки о необходимости длительного лечения. Затем суду сообщили, что Мингазову установлена первая группа инвалидности. Ничего не изменилось.
По словам правозащитников, суд не только не удовлетворил ходатайства защиты, но фактически оставил их без рассмотрения.
Друзья журналиста убеждены, что именно уголовное преследование могло привести к поздней диагностике болезни. Почти год Мингазов находился под домашним арестом, и любой выход требовал согласования со следствием.
Журналист собирался пройти обследование раньше, однако постоянно откладывал его из-за уголовного дела и угрозы реального срока. К июню рак перешел в четвертую стадию.
За несколько дней до смерти Сергей написал такой пост:
«С февраля я лечу рак, и не мог присутствовать в суде из-за лечения и операций. Защита просит приостановить рассмотрение дела до завершения лечебных процедур. Надеюсь, этот вопрос разрешится на заседании суда. Я завершил третий курс химиотерапии. Всего их планируется восемь. Мы имеем дело с агрессивной формой рака. Месяц назад я был признан инвалидом первой группы, и мне нужны силы для восстановления, а не на походы в суд».
Краснофлотский суд вновь отказался приостанавливать дело. Заседание лишь перенесли с 29 июня на 13 июля. До этой даты Сергей не дожил.
По словам друзей, к маю он похудел более чем на двадцать килограммов. Последние месяцы жизни он почти не вставал после процедур химиотерапии, но продолжал работать редактором Forbes. Его жена Наталья работает учителем начальных классов. У супругов двое сыновей. Почти одновременно семье приходилось искать деньги на дорогостоящее лечение и выплачивать штраф по уголовному делу.
В последние месяцы Сергей писал о простых вещах: о семье, воспоминаниях, друзьях, своей собаке, которая тоже когда-то победила рак: «Мне 57. За полтора месяца до дня рождения я узнал, что у меня рак. Я хочу вспомнить всё и создать новые события с моими родными, друзьями и единомышленниками. И будет всем если не счастье, то покой, воля и любовь».
Этим словам не суждено было сбыться. Смерть наступила раньше, чем завершился судебный процесс. Формально Сергей умер от онкологического заболевания. Но последние два года его жизни прошли между домашним арестом, судебными заседаниями, запретом работать, многомиллионными штрафами, угрозой колонии и борьбой за право хотя бы закончить лечение. Приговор по его делу так и не был вынесен окончательно. Однако наказание началось задолго до него.
История 42-летнего Георгия Минасяна, пожалуй, страшнее многих других политических дел именно своей обыденностью. Он не был оппозиционным политиком, правозащитником или журналистом. Не выступал на митингах, не создавал общественных организаций, не вел популярный телеграм-канал. До уголовного дела о нем практически никто не знал. Всё, что осталось после него в публичном пространстве, — несколько судебных видео, строчка в списке Росфинмониторинга и один комментарий в социальной сети, который ему вменили на следствии.
Сам комментарий вскоре удалили, однако он успел разойтись по другим пабликам. Под ним мгновенно появились десятки агрессивных ответов. Незнакомые люди публиковали домашний адрес Минасяна, называли его «хохлом», «армяшкой», требовали посадить, обещали написать заявления в Следственный комитет. Один из пользователей сообщил, что уже отправил туда все скриншоты. Другой пожелал ему «удачи в колонии». Третий написал, что ему «стыдно жить с таким человеком в одном городе».
Георгий отвечал спокойно, иногда с горькой иронией: «Вперед. Стукачи нынче в почете. Надеюсь, на ваших родственников тоже когда-нибудь настучат».
Георгий Минасян. Фото: соцсети
Через несколько дней он перестал отвечать вовсе. Как выяснится позже, угрозы оказались не пустыми. СК РФ возбудил уголовное дело больше года спустя после публикации комментария. Из обвинительного заключения следует, что поводом стал именно донос. Один из свидетелей рассказал следствию, что увидел комментарий, испытал возмущение и решил обратиться в правоохранительные органы.
Весной 2025 года сотрудники Следственного комитета пришли к Минасяну домой с обыском. В официальном видео, опубликованном ведомством, двое силовиков в балаклавах заводят мужчину в кабинет следователя. Молодая следователь зачитывает обвинение по статье об оправдании терроризма и спрашивает, признает ли он вину.
— Признаю, — спокойно ответил Минасян.
— Что именно произошло?
— Я размещал комментарии в социальной сети «ВКонтакте».
— Какого характера?
— Экстремистские.
На этом коротком видео нет ни истерики, ни сопротивления. Только усталость человека, который, кажется, уже понимает, что спорить бессмысленно.
В тот же день суд избрал ему меру пресечения в виде запрета определенных действий. В отличие от многих фигурантов политических дел, его не отправили в СИЗО. Ему запретили пользоваться интернетом, средствами связи, покидать место жительства и общаться практически со всеми, кроме следователя, адвоката, врачей и ближайших родственников.
Георгий жил один. Женат он никогда не был. Из близких родственников у него оставалась только мать, страдавшая хроническими заболеваниями. Он работал в автомобильной сфере и содержал ее.
До этого уголовного дела его практически невозможно было найти в интернете. Позже он удалил все страницы в социальных сетях. По совету юристов избавился почти от всех цифровых следов своего существования, опасаясь новых обвинений.
Правозащитники из объединения «Тюремный адвокат» познакомились с ним уже после окончания следствия. Они помогли разобраться с обвинительным заключением и рекомендовали найти адвоката, специализирующегося на политических процессах. Защитника Георгий оплатил самостоятельно.
Сам Минасян, по словам знакомых, до последнего не верил, что ему может грозить реальное лишение свободы. Даже после включения в перечень экстремистов и террористов Росфинмониторинга он рассчитывал отделаться штрафом. На это указывала и судебная практика: если человека не отправляют в следственный изолятор, вероятность условного наказания или денежного штрафа обычно значительно выше.
Эта уверенность исчезла во время судебных прений. Во Втором Западном окружном военном суде прокурор неожиданно запросил для Георгия пять лет лишения свободы.
По словам адвокатов, именно тогда он впервые всерьез испугался. После заседания он говорил знакомым, что не представляет, как сможет пережить реальный срок. Приговор должны были огласить через несколько дней.
В суд он так и не пришел. Сначала родные решили, что произошло что-то непредвиденное. Затем он перестал отвечать на звонки. Через несколько дней Георгия нашли мертвым в лесу под Санкт-Петербургом.
Первоначально многие предположили самоубийство. Однако, как сообщили юристы «Тюремного адвоката», официальной причиной смерти была названа остановка сердца.
Почему он оказался в лесу, неизвестно до сих пор. Таким же неизвестным навсегда останется и приговор по его делу.
Возможно, суд действительно назначил бы пять лет колонии, которых требовал прокурор. Возможно, вопреки ожиданиям обвинения, ограничился бы штрафом.
История Минасяна страшна не только тем, что закончилась смертью человека, которого судили за один комментарий в интернете. Она показывает, насколько стремительно сегодня расширяется круг тех, кто становится фигурантами политических уголовных дел.
Еще несколько лет назад подобное преследование ассоциировалось с известными активистами, журналистами или политиками. Теперь достаточно одной эмоциональной реплики под новостным постом, одного доноса и решения следователя.
{{subtitle}}
{{/subtitle}}