Будущее между мирами

Услышав где-то в начале 25-го года в случайной беседе словосочетание «будущее после», я, кивнув сама себе, его зафиксировала, причем зафиксировала почти дежурно, с элементом узнавания и легкой небрежности: есть и есть. Потом оно стало встречаться все чаще. То в рабочих разговорах, то в беседах с друзьями, то на фокус-группах, то при общении со студентами.

Где-то к середине лета оно вполне уверенно угнездилось в сознании. Стало невозможно о нем не думать. Первым пришло понимание того, почему случилось то изначальное узнавание: оказывается, расплывчатый образ некоего «будущего после» давным-давно тенью бродил среди моих разрозненных мыслей о будущем. Сначала это было «после» пандемии, потом «после» того, как устаканятся в ту пору новые для меня рабочие планы, плюс еще одно большое несколько абстрактное, но постоянное «после».

В феврале 22-го туда же добавилось фундаментальное, тяжелое, многогранное: после ***, после того, как это все закончится, после того, как вернутся дети и друзья, после того, как станет ясно, что вообще происходит.

Только когда случатся все эти «после», можно будет снова начать думать о некоем настоящем будущем, хоть сколько-то похожем на то, которое всегда жило в голове.

За четыре с лишним года перечень условий для «после» оброс новыми смыслами, потерями и разрушенными иллюзиями. Некоторые исчезли, чтобы потом появиться снова, а с ними пришли и другие, страшные: после того, как на свободу выйдет друг, и после того, как найдется подруга, о судьбе которой ничего неизвестно. В какой-то момент в результате довольно мучительных и отрезвляющих размышлений стало понятно, что мое, а скорее всего, и всеобщее «после» будет не только непростым, а чертовски, местами чудовищно сложным. Потому что у каждого из нас оно родится из минимум трех составляющих.

Будущее новых нас

Последние семь лет, а особенно последние четыре года изменили каждого из нас. Даже те, кто будет от данного утверждения усердно отмахиваться (а таких уверенных в себе людей, которые никогда не меняются и всегда всё знают заранее, многое множество!), даже они, чуть более честно и трезво присмотревшись, прислушавшись к себе, не смогут не признать, что в сегодняшний день они пришли с теми знаниями об окружающем мире, которых у них просто не могло быть раньше, до того, как внешняя сила в лице государства сначала на долгие месяцы заперла их дома, лишив работы и живого общения, а потом взяла и в один миг сделала их гражданами воюющей страны.

В феврале 22-го года изменились все, даже те, кто яростно кинулся поддерживать все происходящее. Но они с этими своими изменениями пусть разбираются сами, им тоже неизбежно придется это делать. У тех же, кто не принял произошедшее в то страшное утро, изменения произошли резкие и тяжелые, и дальше они только накапливались. Просто подсчитаем: стыд и вина, ужас от бомбежек и смертей, крушение иллюзий и планов, необходимость полностью перестраивать жизнь, отъезды, разлуки, потери дома и работы, страх перед репрессиями за слово и даже малое действие, необходимость жить в молчании и рвать привычные связи, крушение всех тех представлений о добре и зле, на которых держался их внутренний мир. Это так, навскидку. Краткий список.

Да, кто-то прошел через все это чуть легче, а кто-то так до сих пор и не прошел. Последнее, скорее всего, верно для большинства. Полностью и нельзя через это пока пройти, потому что мы все до сих пор живем и с высокой долей вероятности еще довольно долго будем жить на эдакой ничейной полосе между нами прежними и нами будущими, между нами, которые управляли своей жизнью в настоящем и более ли менее уверенно планировали ее далее, и нами, которые ни про сегодня, ни про завтра, ни про вообще что бы то ни было впереди не можем ничего знать наверняка.

Каждый новый день теперь начинается или может начаться новостями и событиями вне нашего контроля, которые снова поставят все с ног на голову, и так по кругу. От этого вырабатываются новые привычки, новый взгляд на окружающий мир. Кто-то обзаводится депрессией и клиническим упадком жизненных сил, кто-то — пофигизмом, кто-то обрастает чешуей хладнокровного цинизма, а у кого-то все это идет комплектом.

Некоторые из нас напрочь отбросили былые установки и ценности, либо разочаровавшись в них, либо понимая, что они никаким образом не могут пригодиться ни сегодня, ни в потенциальном завтра. Другие же отрастили новые воззрения, убеждения, порой весьма перпендикулярные всему, во что верилось в прошлом, и выработали такие правила жизни, которые минимизируют возможность быть снова застигнутыми врасплох новыми внезапно привходящими обстоятельствами. Кто-то же так укрепился, забетонировался в своей изначальной правоте, что с ними порой страшно говорить.

Так или иначе, то, что в «будущее после» мы придем изрядно изменившимися и измененными, представляется сегодня константой. Потому довольно трудно сегодня предсказать, что мы в нем предпочтем делать, какую роль в нем играть и как в принципе на него реагировать.

Вторая, не менее важная константа заключается в том, что

Самое то, чтобы бодро и уверенно строить новый дивный мир настоящего будущего: того, в которое мы гипотетически сможем двинуться, только если переживем «будущее после». С другой стороны, многие из нас за это время обзавелись весьма неожиданными выдающимися скиллами выживания, которые вполне могут в нем очень и очень пригодиться.

Будущее другой страны

Вернее, не «могут», а точно пригодятся. Ведь вокруг будут страна и люди, которые все эти годы подвергались чудовищному социально-экономическому и ментально-психологическому эксперименту. С одной стороны, практически с каждым, проживавшим тут на февраль 22-го года, в той или иной степени, пусть даже в самой малой, так или иначе происходило все, о чем — выше, а с другой — все мы/они беспрерывно подвергались и продолжаем подвергаться планомерному давлению пропаганды, навязывающей взгляды, убеждения, правила жизни и поведения, которые власти считают единственно верными и соответствующими властным представлениям о прекрасном.

Этим сомнительным прекрасным страну подпитывали давно. Начали потихоньку тестировать в самом начале нулевых, вбрасывая потихоньку споры скрепной самости и особости тут и там, напевая «старые песни о главном». Потом в 2006-м швырнули булыгу «шпионского камня», а за ней на следующий год — бетонную плиту мюнхенской речи, а дальше понеслось: Грузия, «иноагенты», всемирный заговор, Крым, Русский мир, голосование на пеньках, всевластие, февраль.

По дороге это все расцветало и напитывалось финансированием и рюшами бурного информационного сопровождения. Бессмысленные и относительно безобидные «Идущие вместе» сменялись структурированными «Нашими», чтобы превратиться в марширующее строем «Движение первых», «Юнармию» в краповых беретах, а затем и в «Русскую общину» с битами, которая сегодня чувствует себя почти полной хозяйкой жизни и на которую не у каждого правоохранителя найдется управа.

Впрочем, эту управу не то чтобы ищут. Дух «русского величия», подпитавшись военным угаром и прикрученной к нему новой версией патриотизма, вполне вольготно расположился в центре того, что можно с некоторыми оговорками считать нынешним идеологическим мейнстримом.

К нему примыкают незатейливые постулаты и уложения: мы — государство-цивилизация, все, кто не с нами, те против нас, власть сакральна, силовики всесильны, телевизор и пропаганда всегда правы, элиты лояльны, право служит государству, удел граждан — служить, молиться, рожать и молчать, несогласным тут не место, большой бизнес принадлежит кому надо, экономика стоит на нефти и военных рельсах, задача бизнеса — кормить, поить, одевать и не роптать, коррупции — да! (кроме всего, что для фронта).

Весь этот комплект, собственно, и въедет в «будущее после». К нему добавится армия (в прямом смысле) людей, прошедших горнило реальных боевых действий, со всеми неизбежными последствиями: привычкой к насилию, устойчивыми психологическими изменениями, претензией на особое отношение, желанием занять значимое место в социальной и экономической жизни, наплевательскими отношением ко всем правилам гражданского мира.

Плюс наросшие вокруг бесконечные санкции и контрсанкции (точного совокупного числа и содержания которых никто сегодня толком, похоже, не представляет) никуда быстро и полностью не денутся, как бы и когда бы ни наступил любой вариант «после».

Потому и нетрудно предположить, что в «будущем после» обнаружится страна, которая будет похожа на рассыпанный пазл, все элементы которого известны, но инструкция к тому, чтобы собрать из них слово «счастье», безвозвратно потеряна.

Эта страна точно будет не похожа на себя саму любой предыдущей версии, а вот какой из ее нынешних базовых элементов станет опорным в дальнейшем, не вполне ясно. Понятно, что, скорее всего, идеи, которыми так долго кормили народ, включая ту его часть, которая с ружьем, никуда внезапно не денутся. А может, даже и прирастут. И они будут тянуть страну и общество либо дальше в военные авантюры, либо в жесткий ресентимент, переходящий в тотальную социальную апатию и потенциальный коллапс. То, что принято называть элитами, не демонстрирует сейчас и вряд ли явит в будущем наличие внутри себя воли, сил, идей и готовности самостоятельно создавать смыслы и цели и с высокой долей вероятности будет и дальше проявлять свое главное качество — гибкость позвоночника.

Поэтому, скорее всего, «будущее после» страны окажется нанизано вкривь и вкось на жесткую и жестокую политическую волю, которая либо останется в прежних руках, либо в почти прежних, либо в очень похожих, и в одной из этих рук будет ядерная кнопка, а в другой — репрессии. Или оно будет формироваться в процессе ожесточенного сражения между собой многочисленных обладателей разнообразных версий «ружья»: тех, кто с оружием в руках по службе, тех, у кого оно по новоявленной привычке, и тех, кто с ним всегда и по любви.

Будущее турбулентного мира

А вокруг будет мир, совершенно не похожий на себя той версии, которая еще совсем недавно была понятной и казалась относительно устойчивой. Его дальнейшая трансформация в глобальное «будущее после» не обещает ничего, что сделало бы жизнь в этом «после» проще, легче и предсказуемее.

Одно понятно с полной определенностью: этот мир, каким бы он ни стал дальше, точно не будет относиться к нашей стране, к нам всем вместе и к каждому по отдельности с каким бы то ни было сочувствием и пониманием, не будет предлагать какую-то особую помощь и поддержку, кроме той, которая для кого-то может оказаться ситуативно выгодной. Все, что делалось нашей страной и от имени нашей страны в последние плюс-минус 12 лет, все изменения, которые произошли в мире за это время, а особенно в последние годы, не оставляет никакого шанса на то, что наше «будущее после» в окружающем мире новой формации будет похоже на условные 90-е, где одни пытаются оправиться от последствий трансформационного шока, а другие помогают, пусть и не без интереса для себя.

Мир сегодня погружен в глобальный хаос, где-то управляемый, где-то нет. Дело не только в том, что предпочтения и симпатии людей качнулись повсеместно вправо, туда, где предсказуемо, традиционно, суверенно и уютно, выведя на арену правителей национал-популистской окраски, а былые ценности, которые принято считать исключительно либеральными, хотя это совершенно и не так, оказались где-то отодвинуты на задний план, а где-то и вовсе отринуты. Все изменилось в более фундаментальном смысле.

Право силы стало доминантой. Люди повсеместно на глазах утрачивают доверие к былым авторитетам, судорожно перебирают варианты, силясь найти тех, кто ответит на их чаяния: поддержать и защитить от всех тех глобальных вызовов, которые скопились и наседают со всех сторон. И плевать на то, какие у тех защитников собственные идеи и планы в голове.

С вызовами же все оказалось весьма неплохо. Их так старательно распихивали с глаз долой по углам и так неспешно прикладывали к ним решения, устаревшие еще в прошлом веке, что они действительно оптом встали во весь рост и сразу по всей планете: перекошенная дисбалансом между географией, цифрой, услугами и нефтью экономика, нарастающие энергетический и продовольственный кризисы, стареющее, убывающее население богатых Севера и Запада и молодое, бурно растущее, голодное население Юга и Востока, расширение миграционных потоков, социальные и психологические последствия пандемии, экологические вызовы тут, там и везде, накатывающая цифровая и технологическая глобализация…

И это только то, что на поверхности. Плюс еще пучок из военно-идеологических противостояний, прирастание ядерного потенциала тут и там, стремительное обесценивание недопустимости применения насилия для решения любых спорных вопросов.

Вместо обещанного «конца истории» образовался довольно жестокий, растерянный, голодный мир, вглядывающийся в экраны мониторов и смартфонов в надежде, что либо ничего и никого не боящийся лидер, либо искусственный интеллект поведут его обратно в былой уют или во внезапно нарисовавшееся прекрасное послезавтра. Что маловероятно. Вместо этого будет трудное общее «будущее после».

Где параметры этого самого «после» на глазах расплываются. Еще пару лет назад казалось, что оно возникнет как результат того, что усилием коллективной воли прогрессивного человечества будут остановлены военные конфликты и заключены мирные соглашения, предотвращающие их в дальнейшем. И того, что совокупный человеческий разум с помощью новых блистательных технологий придумает способ шаг за шагом начать устранять неравенство, давать возможность отстающим догонять, обеспечивать им и всем вместе справедливый доступ к воде, еде, чистому воздуху, работе, информации, образованию и так далее. Ведь такой был когда-то план?

Вместо этого войны множатся, лидеры-трикстеры сотрясают основы, безумноватые идеи расползаются как лесной пожар, стоимость жизни растет,

(давайте смотреть правде в глаза, там вообще и сейчас-то в нашу сторону смотрят только из-за ядерного чемоданчика и ракет в шахтах), ему бы самому на ногах устоять, не свалиться окончательно в битву всех против всех без каких либо правил. И без сколько бы то ни было понятного источника спокойной вменяемости, который мог бы удержать нарастающий хаос в узде. А, может, такого источника, единого центра теперь и не может быть. Возможно, теперь это будет не центр, а сеть, горизонтальная структура, которой будет рулить какой-то уже зародившийся и набирающий где-то силу SkyNET.

***

Заглядывая из сегодня в потенциальное «будущее после», надо принимать в расчет, что в нем мы окажемся совершенно другими, вокруг нас будет категорически иная страна, которая будет чем-то напоминать нынешнюю, но которая прирастет к тому времени не самыми симпатичными дополнительными свойствами. А вокруг нас другие страны и народы во главе с их лидерами будут заняты собственным выживанием в турбулентном хаосе с бонусной опцией занять по результату место «царя горы».

Посему делать прямо сейчас предсказания или отстраивать потенциальные сценарии особого смысла нет: любой из них в каждый отдельно взятый день может оказаться обрушен очередной смертельной эпидемией, массовым технологическим сбоем, военной агрессией этих против тех или всех против всех, сдавшими нервами человека при ядерной кнопке или глобальным природным катаклизмом. Последние годы отчетливо показали, что все это больше не апокалиптические придумки, а вполне будничные элементы в структуре нашей реальности.

«Будущее после» в наших суверенных пампасах, равно как и за их пределами (ибо все оказалось бесконечно взаимосвязанным), будет всего лишь трудным и жестоким временным отрезком, который мы проживем, пробираясь наощупь между тем миром внутри и вокруг себя, который мы еще помним, но который безальтернативно остался в прошлом, и тем миром, который будет совершенно не похож ни на наши ожидания, ни на любой из расчетных сценариев.

Нам предстоит пройти по хлипкому мосту между этими двумя мирами, этот мост и станет «будущим после». Двигаясь по нему, раскачиваемому глобальными и внутренними турбулентностями, мы, возможно, когда-то добредем в мир, который очень нескоро, ценой многих усилий и потерь возникнет как результат осознанной, целенаправленной попытки вменяемой части человечества обуздать войны и хаос.

Или не возникнет.