В чем разница между путинским режимом и советским? У советского не было этого «после». Даже при Горбачеве — просто при нем появилось само понятие будущего. Но не «после» режима, а в логике его изменений — тот же социализм, но с человеческим лицом. А у сегодняшней кремлевской модели есть это «после». Как говорят теперь на московских кухнях, «ну мы-то не доживем, но хоть дети…»

При всей абстрактности понятия никому не надо объяснять, что это такое «после» и что означает переход этого Рубикона.

После СВО, после ухода нынешнего поколения политиков, которые оказались в одной подводной лодке и не могут сойти с нее на берег, потому что она не швартуется.

«После» — когда мы снова благодаря уходу «вот этого вот всего» снова заживем «нормально». Это в интеллигентском либеральном пузыре. Для усредненной массы «после» — это «после победы», чтобы она ни значила. Но в практическом смысле — то же самое возвращение к некоей абстрактной «нормальности» — спокойствию. И безопасности, но не такой, как сегодня, «суверенной» и создающей риски падения дрона и проникновения Большого брата — товарища майора во все поры частной жизни.

Пять и 50 лет спустя

Один мой близкий товарищ, автор мрачно-реалистичного комментария к тосту «Чтобы мы все это пережили» — «Еще никому не удавалось», высказал пожелание: «Заглянуть хотя бы на пять минут в будущее через пять лет». А зачем? Мне-то казалось, что разница между 21-м годом и 26-м совсем невелика. Да, разумеется, произошли серьезнейшие сдвиги в массовом сознании, особенно в признании нормальным ненормального и бесчеловечного, а также в способности адаптироваться вообще ко всему.

• Но, во-первых, четырехлетка СВО изменила восприятие времени — оно выглядит как нерасчлененный ком, как один длинный ужасный день, четыре года сурка.
• Во-вторых, происходящее — все-таки прямое продолжение не только того, что состоялось, например, в 20-м (ковид, обнуление сроков президента) или 21-м, когда явным образом назревало то, что назревало, а вообще всей логики четвертьвекового путинского правления. И следующие пять лет могут прокатиться большим снежным комом, на который много что намотается, но так и останутся, например, тот же Путин, те же репрессии, та же стагфляция, то же перманентное противостояние с Западом, даже если закончится горячая фаза конфликта.

Это сейчас кажется, что пять лет — огромный срок и нынешние тренды не могут быть экстраполированы в будущее, потому что ну невозможно же дальше жить так, как сейчас. Но это мы повторяли и годы тому назад. И живем.

Заглядывать на пять лет вперед страшно. На десять — тоже. Страшно не за себя: мой постоянный круг общения — это классическая интеллигенция в возрасте за 60–70, а то и 80 лет. Страшно за детей и внуков. И потому не хочется заглядывать ни в какое будущее: сердце говорит, что оно может состояться, разум категорически возражает — нет: произошел хроноцид, и даже если Россия зайдет на еще один круг компромиссных реформ, на этот раз выход из помойной ямы окажется гораздо более тяжелым и затяжным, чем в предыдущие оттепели и перестройки. А потом на полпути до выхода все снова провалится в наведение «порядка» и установление очередной «стабильности».

Один серьезный экономист как-то иронически заметил: легко писать программы преобразований с горизонтом 50 лет, сложнее — на десятилетку, совсем сложно — на следующий год.

Пятьдесят лет — это мечта. Но сейчас и мечтать о чем-то сложно: слишком часто мы разочаровывались и обжигались.

В отсутствие альтернативы

Ситуация в большом мире и динамика миропорядка тоже не вдохновляют. Это при Карле Марксе, по его формуле, более развитые страны показывали менее развитым картину их будущего. Теперь всё едва ли не наоборот. Не говоря уже о том, что развитым странам картину их будущего показывает их же прошлое, причем из всех возможных эпизодов истории выбираются не «золотые века», а темные страницы.

Порочные круги истории разрушают неоспоримые (казалось бы) достижения и консенсусы былых десятилетий, благостные надежды на вечный мир, на торжество гуманистических ценностей, на «конец истории». Какая страна теперь — образец для подражания? Кто нам показывает картину нашего будущего? Один раз показали, радостно двинулись в ту сторону. Ожидания оказались завышенными. Произошел разворот. Сначала постепенный, потом резкий.

Степень гибкости и выживаемости все еще по преимуществу рыночной экономики пока велика, как и степень адаптивности населения, утратившего свойства гражданского общества. Так

Именно таким вот образом и прошло последнее десятилетие. Даже, скорее, более продолжительный период — начиная с Крыма-2014.

Респонденты социологов, размышляя о будущем и получая задание нарисовать его, по преимуществу изображают домик под синим небом с деревцем и солнышком. У папаши Мюллера из «Семнадцати мгновений весны» была такая же мечта — маленькая ферма с голубым бассейном. Это общечеловеческая мечта, даже у недолюдей. Только ее реализацию, безусловно, надо заслужить.

Алгоритм движения к образу будущего отсутствует, потому что внешняя среда в стране построена так, что повлиять на что-либо в принципе невозможно. Это и сохраняет патерналистские настроения — ровно то, что и нужно властям: кто-то сторонний за хорошее поведение и послушание, может быть, не помешает этого образа достичь и вообще оставит в покое. Такая модель предполагает выживание, а не развитие.

В советское время он был, и не один: социализм с человеческим лицом, социалистический рынок, капитализм, демократия. Сейчас все альтернативы в глазах масс дискредитированы, разве что определенным ностальгическим успехом пользуется мифологизированный образ советского времени и плановой экономики. И сегодняшний день — в качестве синицы в руке.

На выходе — абсолютно пассивное ожидание абстрактного «после», которое может и не реализоваться, но, тем не менее, является предметом надежд. Вот оно наступит — и заживем, как раньше. Примерно, как году в две тысячи десятом. Или хотя бы как в январе 22-го. Как говорится, «лишь бы не было войны».

Тяжелый вздох. Занавес.

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов»