«25 000 человек ждут казни прямо сейчас»

«История Хидэко Хакаматы — это прежде всего история ее брата Ивао Акаматы. Это история, которая началась ровно 60 лет назад: 30 июня 1966 года в пригороде Токио произошло убийство, и очень скоро Ивао Хакамата, который был боксером (а потом устроился работать на фабрику), стал подозреваемым (в убийстве работодателя и трех членов его семьи). Ивао арестовали и приговорили к смертной казни… Тот день, 30 июня 1966 года, перевернул всю его жизнь: он провел более 46 лет в камерах смертников и еще десять лет в ожидании пересмотра дела. <…> Его сестра была снаружи и тоже несла на себе бремя этих лет», — представил героиню генеральный директор ECPM Рафаэль Шенюи-Хазан.

ECPM — аббревиатура главного организатора конгресса: французской ассоциации «Вместе против смертной казни» (Ensemble Сontre la Peine de Mort).

Три судьбы, три камеры смертников, трое заключенных — в Токио, в Филадельфии, в тюрьме под Парижем… Но в главном — много общего.

«Мой младший брат Ивао провел в общей сложности 47 лет и 7 месяцев в тюрьме, — говорила 93-летняя Хидэко Хакамата, совершившая двадцатичасовой перелет из Токио в Париж, чтобы еще раз рассказать миру об ужасе смертной казни. — Мы 58 лет боролись вместе с адвокатами и сторонниками против невидимой власти, будучи уверенными, что это ложное обвинение, и добиваясь того, чтобы правда вышла наружу. Благодаря этой борьбе в 2024 году, после пересмотра дела, его окончательно оправдали. Мне было 33 года, когда его арестовали, и понадобилось 58 лет, чтобы прийти к этому. Приговоренный к смерти и запертый в четырех стенах, он потерял рассудок. Ему было 30 лет, когда его арестовали, а когда он вышел, ему было 77».

Дэниел Гвинн рассказывает свою историю в других декорациях, но с той же «арифметикой» отнятых десятилетий: «Я был заключен в Филадельфии, штат Пенсильвания, пробыл в камере смертников в одиночном заключении на протяжении 28 лет. После того как мой приговор и обвинительный акт были отменены, я провел там еще два года и был освобожден 28 февраля 2024 года… В течение этих 30 лет моя собственная страна подвергала меня пыткам, подставив меня, чтобы я умер за то, чего я не совершал, — точнее: не умер, а был убит… Но благодаря моей юридической команде — Карлу Шварцу и Гретхен Энгель, а также прогрессивному окружному прокурору Филадельфии Ларри Краснеру — стало ясно, что я невиновный человек, которого собирались казнить, несмотря на введенный мораторий. Я не знаю и не понимаю образа мыслей людей, которые стоят за этим, которые продвигают это. У них на уме только одно: убить, убить, убить».

У Филиппа Мориса дорога в камеру смертников была другой — он туда попал не по судебной ошибке, а за собственное преступление, и сам никогда этого не отрицал. Все началось с брата, отбывавшего срок за продажу автомобилей с поддельными номерами: «Однажды мой брат… попросил меня помочь ему сбежать. Его избивали охранники, он подвергался с их стороны унижениям. Впоследствии и я сам был унижен охранниками… Именно так я стал преступником, общаясь с опасными уголовниками — все они были беглыми заключенными, друзьями моего брата… Это привело меня на путь преступности; у меня появились фобии и прочее, и в итоге я сам оказался в тюрьме».

Морис рассказывает, что за решеткой охранники продолжали его избивать, а одни побои «оформили рапортом, будто я сам бился головой о стену». «Как только представилась возможность, я бежал из тюрьмы», — вспоминает Морис. В бегах, под чужими именами, с оружием в руках, он «дошел» до той самой ночи, когда в тупике на улице Монж в Париже его группу окружили трое полицейских: «Мой друг детства погиб первым на моих глазах, успев перед этим убить полицейского. Я же был ранен — получил пулю в руку — и убил полицейского. Это, конечно, привело к тому, что меня приговорили к смертной казни».

Потом даже пытался бежать из камеры смертников с оружием в руках — неудачно. «Эшафот, конечно, вырисовывался передо мной без каких-либо перспектив избежать его. Если я здесь, то только потому, что только что избранный президент Франсуа Миттеран помиловал меня через два дня после вступления в должность», — говорит Морис (это было рискованное предвыборное обещание кандидата-социалиста в стране, где большинство населения тогда выступало за сохранение смертной казни. — Ю. С.).

На следующий день после победы Миттерана, 10 мая 1981 года, к Морису в камеру пришел его защитник Робер Бадентер — адвокат, которому вскоре предстояло стать министром юстиции, а потом легендой Франции (в прошлом году его прах был захоронен в Пантеоне — за его заслуги в борьбе за отмену смертной казни) — и пообещал, что Морис будет помилован. Через пятнадцать дней смертный приговор заменили пожизненным заключением.

Дальше в историях каждого из троих начинается не менее тяжелая часть — не смерть, а то, что происходит с человеком, когда его все-таки оставляют жить внутри ожидания смерти.

У Хакаматы никакого хеппи-энда не получилось, жизнь была уничтожена без всяких «компенсаций». Сестра рассказывает: «Он потерял рассудок и даже сейчас страдает, живя в мире иллюзий, который создал сам для себя… С момента окончательного подтверждения смертного приговора в 1980-м он погрузился в мир иллюзий. Он построил этот мир и остался в нем. Мы думали, что если он выйдет из тюрьмы, если его оправдают, то он в конце концов исцелится. Но нет, оказалось, что от этой болезни, от этого психического расстройства, которое называют «синдромом тюремного заключения», нельзя вылечиться. Невозможно исцелиться от того, что ты был приговорен к смерти, даже спустя 12 лет».

Гвинн, в отличие от брата Хакаматы, рассудка не потерял — но признает, что цена была высокой, а способ выживания пришлось изобретать самому: «Во время заключения я научился рисовать. Я научился исцелять себя сам, потому что никто другой не собирался этого делать для меня. Через искусство я смог выразить свою историю, свою боль…

(Об этом же рассказывала и сестра Хакаматы: он сорок с лишним лет каждый божий день не знал, когда в камеру войдут и уведут его на казнь — через повешение.)

Рисование стало не только терапией для Гвинна, но и способом помочь другим заключенным: «Я делал маленькие открытки для их семей и друзей по переписке, чтобы они могли получать любовь и поддержку и продолжать общение. <…> А еще я рисовал для них муралы — прекрасные фрески внутри учреждения, которые помогали привнести немного света в их мрачные дни». О себе сегодняшнем Гвинн говорит так: «У меня всё еще есть проблемы с психическим здоровьем. Но я научился справляться с ними, прорабатывать их. И я даже сохранил чувство юмора».

У Мориса способом «не сойти с ума» стала учеба: в тюрьме он начал заниматься заочно, получил степень магистра истории, а в 1995 году защитил докторскую диссертацию.

После 23 лет, проведенных за решеткой, Морис вышел на свободу в 2000 году, позднее стал отцом, преподавателем, сотрудником Национального центра научных исследований Франции (CNRS) и Высшей школы социальных наук (EHESS).

«Я доктор истории, на пенсии с 1 июня. Мне 70 лет, — рассказывает он сегодня. — И как этот паренек из пригорода, приговоренный к смерти, стал университетским преподавателем? Прежде всего, я бы сказал, что одним из шансов изменить свою жизнь было то, что я никогда не хотел быть бандитом. Я пришел к этому из солидарности с братом. И должен сказать вам, что я никогда не хотел никого убивать, даже если в итоге убил полицейского».

Бадентер предупреждал его тогда же, в 1981-м: «Если снова свернешь на прежний путь, это нанесет страшный ущерб делу отмены смертной казни». Морис не свернул — и, как отмечал позже сам министр Бадентер, «заново стал хозяином своей жизни».

От истории собственного выживания все трое неизбежно переходят к выводу, ради которого, собственно, и собрался конгресс.

Морис формулирует это через устройство самой системы: «Смертная казнь — это наказание, которое даже в так называемых демократических странах поражает исключительно бедных. Мы видим это в США, где камеры смертников переполнены исключительно бедняками. Когда мы говорим о смертной казни, я не могу не думать обо всех тех молодых людях, которые растут, не имея возможности реализовать себя, в неблагополучных кварталах, районах и гетто».

А завершает свою речь последний французский приговоренный к смерти призывом к отказу от любой попытки насилия:

«Всегда можно найти причину, чтобы убить человека. Я сейчас пошучу, и это неуместно, но можно даже за рулем захотеть убить водителя соседней машины, который царапает вам дверь. Я специально заостряю.

В то же время я убежден, что нет никакой уважительной причины, чтобы убить человека.

И конечно, это убийство мотивировано ненавистью, которую можно понять. Я понимаю ненависть семей жертв, жаждущих мести. Но не потому, что они жаждут мести, мы должны убивать. И в конце скажу только одну вещь: те, кто желает сохранить смертную казнь, те, кто хочет ее восстановить, не имеют никакого уважения к жизни».

Гвинн говорит, в свою очередь: «Я открыто выступаю против смертной казни и говорю о том, насколько она порочна. Я пытаюсь донести до всех, что мы — единое сообщество, единое человечество, и мы должны вместе бороться с этой несправедливостью, с этим злом… Я приехал сюда, чтобы найти больше поддержки, чтобы «вправить мозги» Соединенным Штатам. Вместе мы сможем достучаться до них и убедить, что смертная казнь — это не наказание, это не приносит пользы. Это пытка не только для отдельного человека, но и для его семьи, для всего общества, для всего мира… Этот безумный шторм смертной казни продолжается уже слишком долго. Поэтому я верю, что мы должны продолжать объединяться и найти способ искоренить ее».

«Она должна исчезнуть. Мало того, что мой младший брат был спасен. Есть и другие случаи несправедливых приговоров. Есть и другие судебные ошибки, — говорит Хакамата. — Я прошу вашей поддержки для всех, кто пострадал от судебных ошибок, а также для всех тех, кто уже был приговорён к смерти и повешен из-за таких ошибок. То, что нам удалось спастись, — это чудо, но смертная казнь должна исчезнуть во всем мире, и я прошу вашей силы, чтобы добиться этого».

* * *

Газета Le Monde в своей передовице, приуроченной к итогам конгресса, отметила: число государств, юридически упразднивших смертную казнь, никогда не было таким высоким — но и число реальных казней в мире не было столь значительным с 1981 года. В 1981 году, когда во Франции был принят закон об отмене смертной казни после битвы, которую вел Робер Бадентер, две трети стран, представленных в ООН, еще прибегали к этому наказанию. Сейчас большинство государств — 114 — полностью отказались от него; еще около десятка резервируют его только для исключительных преступлений, а порядка тридцати стран не приводили приговоры в исполнение уже минимум десять лет. В декабре 2024 года «рекордные 130 стран» поддержали в Генеральной Ассамблее ООН очередную, десятую по счету резолюцию о моратории на смертную казнь — против высказались лишь 32 государства. «Обнадеживающие сигналы идут с Африканского континента: недавно от смертной казни отказались Гана, Экваториальная Гвинея, Центральноафриканская Республика, Замбия и Зимбабве, пополнившая ряды аболиционистов в 2024 году».

Но этот «позитивный тренд» перечеркивается другим обстоятельством: ростом самого числа казней.

По данным ECPM, в 2025-м казнили 2180 человек (по данным Amnesty International — 2707). Девяносто процентов этих казней приходится на три страны — Иран, Саудовскую Аравию и Йемен, причем Иран (где как раз в эти дни руководители полумира «торжественно прощаются» с «верховным гидом», кровавым Хаменеи) «лидирует по числу казней в пересчете на душу населения». К этой тройке организаторы конгресса добавляют Китай, который казнит больше, чем все остальные страны, вместе взятые, но держит цифры в секрете как государственную тайну. «Восточная Азия остается регионом с наибольшим количеством казней. Япония и Сингапур иллюстрируют сохраняющуюся напряженность вокруг судебных ошибок, условий содержания под стражей и казней за торговлю наркотиками. Китай остается предметом главной обеспокоенности: там ежегодно выносятся тысячи смертных приговоров в условиях строжайшей секретности», — отметили организаторы.

Особняком стоят и США: одним из последних решений президента-демократа Джо Байдена была замена смертной казни на пожизненное заключение для 37 осужденных на федеральном уровне, но с приходом Трампа и в этом вопросе всё стало меняться в худшую сторону:

* * *

Не обошла тенденция к поиску «простых решений» и саму Францию, которая уже много лет де-факто является лидером в деле в продвижения всеобщей отмены «высшей меры» — и первый такой конгресс прошел в 2001 году на французской земле, в Страсбурге.

Так вот, спустя сорок пять с лишним лет после отмены смертной казни дискуссия о ее возвращении регулярно оживает и здесь — согласно последнему опросу, 48% французов выступают за возвращение высшей меры за особо тяжкие преступления.

Именно об этом качании маятника — и о цифрах, которые Le Monde привела в передовице, — 30 июня на конгрессе говорил президент Макрон.

Начал с исторического экскурса: «Я знаю, что во многих странах, где эта отмена продолжает продвигаться, этот путь вовсе не является очевидным. Это всегда результат глубоких, порой болезненных дебатов, проходящих через наше общество, наше сознание, наши самые сокровенные убеждения. Большинство наших соотечественников действительно всё еще были против, когда 18 сентября 1981 года Национальное собрание приняло закон об отмене смертной казни — инициативы, которую тогда выдвинул министр юстиции Робер Бадентер при поддержке президента Франсуа Миттерана… Мы узнали и поняли, что демократия может быть непреклонной по отношению к преступлению, не отказываясь при этом от человечности, по сути, не становясь тем, с чем она борется».

Дальше Макрон перешел к тому, что сближает его слова с «показаниями» Хакаматы и Гвинна о самой природе пытки, заключенной в этом приговоре: «Смертная казнь — это, прежде всего, тишина, та самая, которую описывал Гюго и многие другие; тишина, наступающая после оглашения приговора, холодная свинцовая плита, которая обрушивается на человека и уже убивает в нем часть его человечности. Смертная казнь — это затем ожидание. Это ожидание осужденного, который проживает свои последние дни — иногда их немало, — скованный телом и духом одной-единственной мыслью, ужасной, невыносимой, неизмеримой: мыслью о смерти».

Дальше Макрон обратился к главному аргументу, который обычно приводят сторонники сохранения смертной казни, — к сдерживанию преступности — и опроверг его: «Смертная казнь никогда не делала общество безопаснее. Никогда. Потому что она не является сдерживающим фактором. Это ложь. Это было показано, изучено и измерено.

Второй тезис президента перекликался с судьбой Мориса (например — хотя пример не самый худший): «Отмена смертной казни — это признание человеческого достоинства, это осознание того, что, что бы ни совершил один из нас, мы не имеем права отказывать ему в этой принадлежности к нашему человечеству… Даже в отношении худшего из мужчин или худшей из женщин мы должны действовать так, чтобы не отказывать им в их доле человеческого достоинства. Мы можем наказать его, мы должны наказать его… но мы не имеем права отнимать у него эту принадлежность к человечеству».

«В то время как мир никогда не был так близок к отмене, число казней в странах, до сих пор придерживающихся этого принципа, еще никогда не было столь велико, — продолжил Макрон. — Количество казней в прошлом году достигло самого высокого уровня с 1981 года: 2707 человек были казнены властями всего в 17 странах. В то время, когда мы здесь собрались, 25 000 человек живут в невыносимом ожидании своей казни».

Он напомнил и о европейском выборе: в 2003 году страны — члены Совета Европы ратифицировали дополнительный протокол к Европейской конвенции по правам человека, «создав первое и крупнейшее в истории политическое пространство без смертной казни, а Евросоюз сделал отмену смертной казни условием вступления новых государств».

«Существуют виды борьбы, которые выходят за рамки границ, эпох и политических режимов, и всеобщая отмена смертной казни — одна из них», — сказал Макрон, напомнив, что еще в 1863 году «Венесуэла первой в мире сделала исторический выбор в пользу отмены смертной казни, а после встречи глав государств в Берлине в 2022 году движение продолжилось на других континентах — например, решения об отмене приняли Замбия и Зимбабве».

Закончил свою речь прямым обращением «к молодым участникам конгресса — тем, кто родился уже в странах, где отмена состоялась, и потому может воспринимать ее как нечто само собой разумеющееся»: «Ничто не дается раз и навсегда, никогда. Не думайте, что вы — борцы за дело, которое касается только той или иной страны, еще не отменившей казнь, или что вы боретесь за идеи, которые уже устарели. Битва за отмену — поскольку это битва за человеческое достоинство — глубоко современна. Потому что сегодня в наших обществах этот спор возвращается. Потому что сегодня в наших обществах многие снова начинают думать, что смертная казнь — это выход, в условиях смешения принципов и понятий. Не верьте ни на секунду, что ваша борьба не актуальна здесь и сейчас… Это результат борьбы, и эту борьбу всегда нужно продолжать. Вот почему ваш конгресс важен, вот почему ваша борьба существенна. Я бы даже сказал, что для наших демократических обществ она экзистенциальна».