Стружки

Фокусы изумрудного города

За ширмой — люди. Живые. Это действующая инсталляция. Сергей Робертович Наболь и его жена Ирина. Их видел своими глазами. Живут внутри монумента коррупции и еще люди, пенсионеры. Их присутствие ощущается.

Но сначала — экспозиция. Как это стало возможным и что сделали с этими жизнями.

Напряг память и вспомнил, что здесь было 20 лет назад. В конце 2005 года в Красноярске проходил съезд «Единой России». Перед прибытием важных гостей по пути их следования все бараки, темные покосившиеся избы и разноцветные живописные помойки загородили заборами, которые выкрасили ядовито-зеленой краской. Изумрудный город приветствует делегатов и депутатов. В том числе — и улица Копылова. Только Берлин — народный топоним для скопища деревянных двухэтажных бараков на этой улице — было не спрятать: дома стояли вплотную к дороге. Но местный Берлин совсем небольшой, а все остальное безобразие успешно замаскировали. Жители частного сектора — заживо заколоченные — просили сделать им калитки во внешний мир, рабочие шли навстречу, отрывали для народа по две-три доски. Пролазьте. Потом, правда, степень готовности города к съезду приехало проверять начальство, людям посоветовали «не высовываться», а на заборы натянули полотнища пропагандистских плакатов — те уже не прорвешь: неловко получится — выходить, скажем, из носа и рта президента. (Хотя все же рвали, высовывались.)

Нет уже никакого Берлина, вообще частный сектор вдоль парадных улиц порядочно изничтожен за эти годы. Сплошь высотки. Менялись эпохи. Народ, по-моему, поменялся. Даже президенты менялись. Ну и вот, на той самой улице Копылова новые дома № 21 и № 19 воткнули, не заметив при этом старых (с адресами: ул. Ленина, 206, и Красной армии, 91). Хотя о красноярской экспертизе в таких именно делах застройщики рассказывали байки как о самой строгой в стране. Ну, бывает.

Но все эти годы город что, с закрытыми глазами мимо ходил-ездил? Ведь почти центр Красноярска!

Ну так немного как бы в закутке, в аппендиксе, не на виду.

А точно коррупции монумент? Не слишком громко? По всей планете такого полно, вон в Китае что делается. Екатеринбург, Новосибирск, да повсюду. Про синий домик, осажденный высотками, в Одинцове сразу за МКАД даже кино снимали… Может, памятник градостроительным ошибкам, несовершенству законов? Ну или памятник алчности?

Ну да, слов у нас много. А если замерить расстояние между стеной нового дома и частным сараем, всегда тут стоявшим? Сколько сантиметров? Или тут в миллиметрах надо? А это пожарный проезд. Как без него могли спроектировать и принять дом? А где проезд к новой трансформаторной подстанции?

Помните все эти реалити-шоу? На тебя глазеют, еще и поплевывают сверху. Рекордная концентрация свинства: ничего, кроме.

Бизнес и власть сделали свое дело (точнее сказать, обтяпали свои делишки) и устранились, оставив наедине две неравные группы людей: многочисленных жильцов натыканных «свечек» и «китайских стен» и единичных обитателей халуп под ними. Воюйте, чернь, теперь друг с другом, жгите хижины, бросайте вниз окурки и бутылки, все, как вы умеете.

Так, в общем, и вышло. И окурки, и поджоги. Но завалюшки-крепости еще стоят. Над одной из них поверх забора кое-где колючая проволока появилась.

Бизнес считает нормальным платить мэрии огромные деньги за землю, но чтобы дать за такую же землю живущему на ней поколениями частнику цену, хоть сколько-нибудь приближающуюся к реальной?.. Если ты просто человек — тебя нет. Тем более если ты живешь не там, где надо вколачивать сваи, а чуть правее или левее. Мэрия разрешает бизнесу зайти на эту землю и договариваться именно что выборочно, а не со всеми, чья это земля.

И бизнес сделал свое дело — втиснул слона в лавку. И спасибо, кстати. Мог бы, получая от власти на аутсорсинг решение всех проблем с местным населением, по обыкновению и спалить — дотла, безоговорочно. И никто бы и ухом не повел, бубнили бы, как водится, что люди жадные, им же предлагали денег на хрущевку.

А здесь бизнес лишь построил и продал. Но жильцы термитников и пенсионеры на земле теперь обречены друг друга ненавидеть.

Да, на определенном этапе подключилась главная ныне страта — силовики. Они посадили застройщиков (бизнес), правда, совершенно по другим причинам, экономическим, не из-за жителей избушек.

Пробираясь между хибарами, вижу по выпавшему ночью снегу перед калитками, что никто не заходил и не выходил. Но в двух домах кто-то есть: дыма из печных труб нет, однако воздух над ними шевелится, печи топятся (причем не углем, что вменяют жители поднебесья земляным червякам, а сухими березовыми дровами). Март, но утро морозное. Метла вот, опять же, стоит у калитки пластмассовыми прутьями вниз — дома, значит, хозяева. Пытаюсь достучаться-докричаться. Безуспешно. Значит, повторю заход позже, пока иду обозревать окрестности. Там, подальше от центральной магистрали, такие же артефакты мезозойской эры, им еще предстоит попасть в окружение.

«Щемят нас»

Это Николаевская слобода. Николаевка. Археологи (их запускают перед стройкой) недавно нашли тут стоянку (возрастом в 20 тысяч лет) древнего человека, следы костра, кости мамонта. Люди жили тут всегда. Советская власть переименовывала Николаевку в слободу III Интернационала, но безуспешно. Нынешняя власть решила на Николаевке сделать деньги. Не переименовывать, а сделать ее зоной… здесь бы поставить точку, но власть борется со своими привычками, стереотипами, комплексами, и она продолжила: зоной КРТ. Комплексного развития территории. Однако это чиновники так расшифровывают аббревиатуру, на деле она обозначает совершенно другое: частную землю с частными одно-, двухэтажными домами отдали (как это? а вот так) застройщикам (частному строительному бизнесу) под возведение многоквартирных домов.

«Если сражаешься ради резона, резоннее сдаться», — говорил поэт. Есть тут такие — рациональные. Но есть, очевидно, и другие. На домах и заборных столбах много красных флагов — просто красных и с серпом-молотом. Много наклеек против КРТ — рядом с этими буквами череп со скрещенными костями. «Хороший КРТ = мертвый КРТ», «Хорошее дело КРТ не назовут», «Нам такой хоккей не нужен». Высказывания мягкие — чтоб не содрали, не закрасили, но до них, похоже, никому и дела нет, не мешают.

Почему и за что это Николаевке? Не сказать, что в Красноярске строить негде. Пространства хватает. Сам Красноярский край, собственно, может вместить в себя Украину, Польшу, Францию, Испанию, Германию, еще и место останется для Англии, притом людьми убывает, плотность населения в крае приближается к таковой в Антарктиде. Так нет же, жмутся друг к другу, сплачивают ряды, ноги соседу отдавливают. Вселенная расширяется, а они дышат в затылок, дышат в лицо — боятся чего-то вовне?

Поднимешь — видишь надвигающиеся стены панелек. Не все, значит, потеряно, вон оно, светлое будущее. Лучезарное.

В этом есть какой-то глубинный секрет, причем не российский — всеобщий. В армейской учебке у нас вот тоже был искусственно создан дефицит — хлястиков на шинелях. Их, отстегивающихся двумя пуговицами, на всех почему-то не хватало, их воровали, их сохраняли как зеницу ока, утратишь — старшина измордует. Зачем, для чего, какой тайный смысл был в дефиците этих малопонятных фитюлек? Держать людей в страхе и повиновении? Так и без того… С дефицитом земли, с желанием жить друг на друге, в тесноте под приглядом старшины при всех необъятных просторах родины — нечто подробное. Кому и для чего это кажется нужным?

Слобода станет «гетто» — это слово тут, у местных, более всего в ходу. Еще говорят: «Эти ипотечные скворечники». Были мощные протесты, сейчас, насколько вижу у многих, уже стадия принятия. Ну или предшествующая ей депрессия.

И разваливающаяся, уже объеденная со всех сторон Николаевка выглядит громадной и унылой поминальной кутьей в процессе. Снег — как рис, яркие наличники — как изюм. А еще — ставни, резьба. Причелины, карнизы, подзоры. Панельки-человейники наступают на горло, уже наступили, «прогресс» это у них называется, дивный новый тошный мир.

Большие белые собаки (возможно, родственники) поочередно облаивают меня, передавая вдоль по улице, как эстафетную палку. Может, тоже уже в курсе, что появиться извне на их родине ничто хорошее не может.

Недолго им осталось. Переселенцы вряд ли их заберут — им самим уготованы конуры.

Говорю с местным парнем, гуляющим с сыном, тому года три-четыре, и он, пока мы разговариваем, обрисовывает прутом по снегу мои ботинки — примерно так, как в западном кино очерчивают силуэты жертв на асфальте. Но Николаевка — давно не Северный Сентинел, не тот архаичный остров, где пришельца ждут неминуемые от аборигенов неприятности. Хотя были времена, да.

Конспект беседы: «Щемят нас. А быть ущемленным не очень-то мне нравится»; «Хорошо, пусть весь этот колхоз тут не нужен. Но почему сразу эти муравейники в 25 этажей? Почему нельзя двух-трехэтажные? Застройщикам невыгодно, и власть подмахивает. А людей не спрашивают. Да их и все устраивает. Им и на земле в своем доме жить нравится, и на верхотуре. Почему? Да никто не знает и не узнает. Так мы тут сказочно живем». О Ленина, 206 (хозяина прекрасно знает): «Не понимаю застройщиков. Что им стоило выкупить эту землю? Размазать эти затраты на все квартиры. Ну сколько бы там прибавилось к квадратному метру? А люди тоже. Видели же, что покупают. Нет чтобы потребовать от застройщика нормальный вид и двор. Подать в суд коллективный иск. Но для этого солидарность нужна».

Вулкан и поджатые губы

Возвращаюсь к осажденному дому, захожу с тыла и вижу хозяина. Лицо человека добродушного и общительного, но разговаривать о судьбе он сейчас не в настроении, говорит, что инвалид (ходит с палкой), позовет жену, она все скажет. Так и происходит, однако Сергей Робертович Наболь все же выйдет и примет участие в беседе. Его жена Ирина — грамотная речь, четкие формулировки.

Начинает с обиды на журналистов.

— Так живем уже лет двадцать, только заметили нас? И потом, были тут до вас репортеры — знаете, как нас назвали? Дом-призрак. Что они курят? Вот он, этот дом, вполне реальный. И мы реальны.

Корпоративной солидарности нет, потому что нет никакой корпорации, но все же заступаюсь: ну, они вас так назвали, потому, вероятно, что пошли в мэрию, а там им ответили, что у вашего дома не обозначены границы земельного участка, что он не значится в публичной кадастровой карте, просто числится номером. И сам дом вроде и есть, но никак на карту не нанесен.

Ирина разводит руками. Сергей, вышедший как раз к этому моменту:

— Бабушка моя, царствие ей небесное, купила этот дом в 1965 году, о чем есть запись в домовой книжке, сумма указана — тысяча с чем-то рублей, уже конкретно не помню. Я тут живу 60 лет. Если б у нас документов на дом и землю не было, давно бы подогнали экскаватор…

Ирина:

— Да они даже в суд не могут обратиться, потому что нет у них никаких прав на эту землю.

— А что власти вам говорят насчет того, что разрешили поставить дом впритык к вашему забору?

— А почему бы вам не спросить об этом в департаменте градостроительства? Это там выдавали незаконное разрешение на строительство этих двух домов.

— Это вот эти два дома — призраки, — говорит Сергей.

— Да, потому что они строились незаконно, сдавались в эксплуатацию незаконно, — заканчивает мысль Ирина. — А с вопросами приходят к нам. Это проблема сотрудников департамента градостроительства, а не наша. Это они позволили строить коммерческую недвижимость на чужих земельных участках — не мы. У них и надо спрашивать.

Ирина говорит очень спокойно — о десятилетиях сломанной (ну вот так они попали) жизни. Поджатые губы. Эта строгость слов, тона и сухих глаз, пожалуй, только и выдает отбушевавший или еще бушующий внутри вулкан. Вспоминаю Ольгу Казанцеву, тот же типаж в Верхнепашино — это чуть выше по реке Енисейска и антенн, управляющих отечественными космическими спутниками. А Казанцевы 17 лет к тому времени жили, как хоббиты, в землянке — натуральной, из эпохи верхнего палеолита и быта спецпоселенцев. Ее дважды в год подтапливало, и власти все не могли решить, как переселять семью. Вроде надо по акту МЧС, а вроде это ветхое жилье: проходите все процедуры по закону и ждите. Самим построиться не давали: и землянка, и сама земля — не Казанцевых, а сельсовета. С землей и землянкой в ней делать нельзя ничего: зона затопления. Дайте тогда другое жилье. Не положено. Да и нет его. Дайте землю. И ее нет.

Не иначе фатум. Ну так вот, и Ирина говорит, как Ольга тогда.

Там был злой рок. Здесь, вероятно, в документах мэрии — неевклидова геометрия с ее кривизной пространства.

Ни снести, ни дать жить. Ни прогнать, ни поступить по закону. «Ни украсть, ни покараулить». Только одно — мучить до скончания века.

— Они с вами вообще разговаривали?

— Из департамента градостроительства? Нет.

— Ну хоть кто-то из чиновничества? Неужели ничего не предлагали?

— Нет… Никто не подходил, разговоры не заводил. Им нужен пожарный проезд, им нужен доступ к трансформаторной подстанции новой, вон она — сразу за нашим участком. И мы ждали, ждали до последнего, что кто-то придет и скажет: вы нам тут мешаетесь, давайте решать вопрос. А потом застройщик разорился, его посадили, и ждать стало вообще нечего. Строить мы им вроде не мешали. Просто чуть дом наш в их котлован не съехал, ну так это наши уже проблемы.

— С их точки зрения, выходит, все нормально, их все устраивает?

— Коррупцию никто не отменял. В любом случае эти вопросы не к нам.

Не то чтобы я ждал сюжета, подобного фильму «Левиафан» или вдохновившей режиссера Звягинцева американской истории пенсионера Химейера (бетонный завод пытался отобрать за бесценок его землю и дом, и тогда он, сев в бульдозер с бронированной кабиной, протаранил и заводское здание, и администрацию, редакцию, дом вдовы бывшего судьи, всего 13 построек, после чего застрелился). Но все же то, как этот вечный сюжет развивается в сегодняшней российской реальности, обескураживает. Никто ни с кем в конфликт не вступает, бизнес и власти просто не замечают людей с их домишками. Для конфликта всегда нужны две стороны, а здесь второй как бы и нет: ее игнорируют, и она не отсвечивает. Или?

— Ну а что вы сами? Кого не замечают, тот покашливает. Когда котлован копали, когда в метре от вас сваи колотили, жаловались?

— Конечно. Единственная реакция на это — нас подожгли. Сразу после жалобы. Когда? Это, наверно, 2007-й. Может, 2008-й, конкретно уже не помню. Сдался этот дом (Копылова, 21) в эксплуатацию в 2010-м. И уже 16 лет он стоит с нарушениями. Спросите: как его принимала администрация, если пожарного проезда нет?

— Пожарная часть у вас тут, смотрю, рядом, 100 метров до пожарных нет. Они не видят?

— Так они и принимали, — снова вступает Сергей.

— А вы знаете, как у нас все делается? Вот так и делается. Без этого никак, — заключает Ирина. Потом, помолчав, продолжает: — Почему-то думают, что это только наша проблема. Это проблема многоквартирных домов и головная боль администрации. Никто не хочет видеть из своих окон такие старые дома. Но когда они покупали квартиры, их все устраивало. А теперь, видите ли, мы им мешаем.

Сергей:

— Им говорили, что нас снесут. А я отвечал, что никто нас сносить и не собирается. Не верили. Ну, пожили год-два-три…

Ирина:

— Вообще, вы знаете, к нам буквально вчера подходил застройщик…

Думаю про себя: ну вот, а говорили, пресса работает плохо. Чутье! За 20 лет на них впервые обратили внимание, и я уже здесь. Интересуюсь: какой из застройщиков?

— Вот тех новых домов с последней, южной, стороны, что закроют нам совсем свет. Там по КРТ строят. Я спросила, кто вас к нам направил, ответили: департамент градостроительства. Обещали сегодня прийти, но пока нет.

— А вы согласны на переезд?

— Это возможно. В таком окружении жизни больше нам не будет. А не дай бог пожар, не дай бог кто-то погибнет… Это проблема городской администрации. Она ее сама создала, теперь не знает, как решить. Будем общаться сейчас с застройщиком. И откажет ли он нам в выплате или нет, проблема не уйдет. Такого ведь полно по городу. И за такое строительство надо наказывать.

— Ну их сажают… Правда, не за то.

Действительно, в Красноярске тюрьма стала уже чуть ли не обязательным этапом биографии строительных магнатов. Недавно выпущен из СИЗО под домашний арест Егоров, главный красноярский строитель — по объемам, пиару, влиятельности еще его называли королем госзаказов. Все его взрослые дети (двое сыновей и дочь), продолжившие папенькино дело, тоже под уголовными делами. Именно здесь, в этом околотке, Егоров вроде и не отметился, однако тут строил повторяющий егоровский путь глава строительной компании «Союз» Туров. Он тоже стал, как Егоров, депутатом горсовета, заседал в комиссии по градостроительству — им там всем медом намазано. Недавно посадили.

Кто-то из глав строительных компаний успел скрыться от претензий за границей и надолго заболеть, кто-то успел отсидеть и выйти, как Шапочкин, глава мощной стройфирмы «Сибстоун», — Сергей Робертович сразу и вспомнил его (тот строил дом № 19), вспомнил, что ему дали 12 лет. Потом в реальности срок сократили. Шапочкин в своей высотке, что перекрывает дом Наболя с запада и юга, перепродал свои квартиры по три раза, нагрев дольщиков на 370 млн, а дом так и не достроил, он почти десятилетие стоял незавершенной доминантой над районом, получил народное название Мазай. По граффити на здании, видному издалека, имя подходящее: кто сюда только не набивался, как зайцы в лодку, — бездомные, руферы, трейсеры (паркурщики), веселые компании. Шапочкина посадили, дом в конце концов отдали другой компании, та достроила.

Говорим далее об аскетичной, предельно сосредоточенной прозе — всяких бытовых деталях вроде печного отопления. Раньше у семьи был летний водопровод, но, как только начали возводить высотки, все трубы оборвали, «им же пофиг», теперь за водой только на колонку. Насчитываю в огороде четыре теплицы (все пленочные) — да, огурцы-помидоры хорошие растут, но солнца уже нет, до обеда один дом закрывает, после обеда от другого тень падает. Новые дома поставят по КРТ (с южной стороны четыре свечки вроде как запланированы) — и будет как в колодце. Удобства все, да, во дворе.

Но те (ул. Красной армии, 91) на мои сигналы так и не выходят, один лишь прожженный котяра с хитрой мордой — за хозяина — взбирается на крышу и оттуда внимательно меня разглядывает. Под козырьком на ветру полощется детский флажок-триколор. У перекошенной калитки — застывшие помои, чуть подальше — вмерзшие головни, куча окаменевшего на холоде сального тряпья. На сарае написано «Бог жив». Над забором, огораживающим территорию многоэтажек, торчит верхушка детского городка в виде разноцветного купола вроде тех, что на соборе Василия Блаженного на Красной площади. Из китайского паркетника, паркующегося за забором, выходят люди и слышно радио, голоса говорят о ***.

А, еще же спрашиваю у Сергея, откуда его фамилия. Эстонская? Да, говорит, предки — ссыльные, родился под Уяром (райцентр в Красноярском крае), в 1965-м сюда переехали.

Дома нахожу в Книге памяти Красноярского края (6-й том) родственника Сергея: Наболь Август Иванович 1885 г.р., эстонец из Лифляндской губ., из крестьян-середняков, работал банщиком на 6-й дистанции службы пути КЖД (Красноярской железной дороги), проживал в д. Марьевке Уярского района. Арестован 9 июля 1938-го.

Повезло: в Красноярском крае на тот момент тюрьмы были переполнены, расстрельные команды управлялись с приговорами с полугодичной задержкой. А когда дошла очередь и Августа Ивановича судили — 3 января 1939-го, военным трибуналом КЖД (контрреволюционные агитация и организация, универсальная 58-я статья; точнее, 58-10 и 58-11 УК РСФСР) — уже наступила бериевская оттепель: дали лишь пять лет лагерей.

Реабилитирован 24 мая 1960 года. Вот через пять лет выбрались в город, и бабушка Сергея купила этот дом с землей.