«Везде у нас только погранзаставы»

Спустя две минуты после того, как мы поздоровались, директор берлинской школы Зауреш Котубаева звонит в ФСБ.

— Здравствуйте! У нас тут корреспондент приехал. Надо проверить его документы, а то потом скажете, что в селе абы кто ходит, — говорит она в трубку уверенно, будто дает задание ученикам. — Да, приезжайте — мы пока отправим его в музей. Там он и будет.

До этого она изучала мой паспорт и журналистское удостоверение: «Ага, Москва. Подпись главного редактора есть». Но все же смутилась, что нет разрешения от Федеральной службы безопасности на работу в погранзоне.

— Время сейчас такое, а от нас до Казахстана два километра, — объясняет директор. — Надо бы бумажку получить, что вам разрешают здесь находиться.

По закону, для посещения поселений близ границы действительно нужен допуск. Но чтоб понять, каких именно городов и сел это касается, придется окончить курсы картографии. В приказе ФСБ, устанавливающем погранзону в Челябинской области, она описана так: «От точки № 1 с координатами 52°01’50’’ северной широты, 59°57’55’’ восточной долготы по прямой линии до точки № 2 с координатами…» И так на семи листах.

Для себя я сначала объясняю опасливость директора тем, что двумя неделями ранее берлинские учителя стали жертвами пранка: зачитали на видео якобы по требованию «Единой России» переделанную речь Гитлера, в которой он объяснял нападение на Польшу. И хотя о каких-то санкциях против педагогов не сообщалось, после такого попробуй не быть настороженным.

Потом думаю, что и зачитывание речи, и требование допуска — явления одного порядка. Учителя, люди подневольные, рассуждают так: если сверху сказали, надо исполнять.

Что делать диверсантам в селе Берлин Троицкого округа Челябинской области, приложить ума невозможно. Впрочем, чем дольше тут находишься, тем сильнее становится ощущение, что они здесь действительно были…

«Какая тут перспектива?»

Изначально поселение на месте Берлина называлось заурядно — Пост № 32. Его поставили для защиты торгового Троицка и окрестностей от киргиз-кайсаков — казахов и северных кыргызов.

— По приказу из Петербурга сюда в 1842 году поехали казаки и белопашенные крестьяне. В голой степи они строили дома и защитные сооружения прямо из земляных пластов, — рассказывает старожил Галина Колесова, которую местные рекомендуют как краеведа. — Когда построили церквушку из глины, решили, что это уже будет не пост, а село. И назвали как назвали — в честь взятия Берлина в 1760 году.

Нетипичное для России название местные считают совершенно обычным и замечают, что никто в округе этому не удивляется — только приезжие.

— Даже в Великую Отечественную войну ни для кого это не было важно. Никогда на нас косо не смотрели и переименовывать никто не собирался, — замечает Колесова.

На протяжении полутора веков Берлин мало-мальски рос: еще до революции здесь появились гончарная мастерская, скотоводческие хозяйства и пашни. При СССР сформировался крепкий колхоз, специализировавшийся в первую очередь на зерновых. В общем, траектория развития села была типичной. Как и его новейшая история.

— Когда пришла рыночная экономика, колхоз распался, и сначала местным выдали паи, — рассказывает Галина Колесова. — Потом сюда пришел «инвестор» — компания «Иволга». Но развивать здесь хозяйство долгосрочно, как мне кажется, у нее намерений, судя по всему, не было: наши черноземные почвы стали посыпать огромным количеством удобрений — чтоб получать еще больше урожая. Со временем они истощились, а компания отсюда ушла.

Организовать свое производство никто из местных не захотел, и постепенно Берлин перешел в стадию увядания.

Зимой с фермы такой вой был — страшно слушать: потому что им есть было нечего. В итоге падеж у него случился. А местных он звал к себе работать — следить за коровами, да никто не пошел, потому что денег он предлагал немного.

Так постепенно, по мягкому выражению Колесовой, сегодня село «вернуло себе изначальное предназначение».

— Везде у нас теперь только погранзаставы, — замечает она. — Другой работы нет. Мужики по вахтам мотаются. Молодежь уезжает вся. Моя внучка скоро школу закончит и тоже уедет. А внук младший говорит: «Бабушка, я останусь». Смеюсь над этим: «Подрастешь — передумаешь».

Берлинская стена

Всего в Берлине девять улиц. Многие дома стоят заброшенными, с покосившимися заборами и заколоченными окнами. Из 749 человек, живших тут в 1995 году, сегодня, говорят местные, осталось порядка 370.

Администрация, почта и дом культуры ютятся в одном здании. Недавно в нем поставили новую входную дверь — это один из немногих новых предметов во всем селе.

Холл за дверью уставлен ведрами и тазами. С утра идет дождь, и теперь здание затапливает — с потолка падают крупные капли воды.

— А ведь это первый этаж, — говорит сидящая за школьной партой при входе женщина лет сорока. — На втором вообще потоп. Крыши-то нормальной нет. Уже несколько лет нам обещают, что ее отремонтируют, но деньги все в пути, все в пути…

Я пришел сюда в поисках главы села, но оказалось, что в Берлине его попросту нет: прокатившаяся в прошлом году по стране муниципальная реформа полностью смела местное самоуправление и теперь будущее селян целиком зависит от властей в окружном центре — Троицке.

— В моем понимании, все это делалось, чтобы лишить нас голоса, — рассуждает Галина Колесова. — Потому что раньше депутаты, а я сама была сельским депутатом, могли направлять запросы, могли выходить на главу района, на областные власти, добиваться, чтобы нам, например, дорогу к селу отремонтировали. Сейчас у нас дорога в ужасном состоянии, но ничего добиться мы не можем, в округе говорят: «А это не наша ответственность, идите в правительство в Челябинске спрашивайте». А кто нас в Челябинске, простых селян, слушать будет?

На выходе из администрации взгляд падает на два блока бетонного забора: на одном написано «Берлинская стена», на другом — «Берлин. Кушайте булочки с изюмом».

Ни значения второй надписи, ни того, кто и когда вообще расписал эти блоки, местные не знают.

По улицам и по отдельности, и целыми стадами ходят животные: овцы, коровы. Вполне вероятно, их здесь даже больше, чем людей. У единственного сельского магазина переговариваются двое мужчин.

— Сейчас отпуск месяц, потом опять на Севера, — рассказывает один из них, лет пятидесяти на вид.

— От Сереги тут письмо было. Говорит, сидят в блиндаже целыми днями — выйти невозможно, — перехватывает другой. — Он же попадал уже под дрон, сколько лежал в Ростове в госпитале… Думал, хоть отпуск небольшой после этого дадут. Но вроде пишет, что пока все нормально.

Берлин в современном понимании этого слова — село патриотичное. И я даже не сразу понимаю, насколько.

«Мы-то люди добрые»

Местный музей расположен в школе на втором этаже. На лестничном пролете — большой баннер с портретами десяти мужчин в военной форме и надписью: «Наши земляки — герои».

— Это вот все наши парни, — говорит сопровождающая меня учительница. — Мы ими очень гордимся. Все хорошие ребята.

— Но это ведь не только берлинские? — уточняю я, подразумевая, что для столь маленького села десять человек на СВО — это много.

— Нет, что вы: это все наши уроженцы и жители, — неожиданно парирует она.

На полминуты воцаряется удивленное молчание.

— И как у них дела? Что сообщают? — задаю я, как выясняется, второй глупый вопрос.

— А это все погибшие, — объясняет учитель совершенно спокойно. — Так-то у нас больше ушло. Есть еще и пропавшие без вести, но мы их не можем сюда повесить, потому что… Ну вдруг они еще найдутся. Я сама-то не местная, много о них не знаю. Но это все хорошие ребята.

Я разглядываю лица: двум парням на фотографиях явно нет и тридцати лет. В музее отдельный стол также заставлен их портретами.

— Все они еще недавно ходили по нашей школе. Но погибли, — вздыхает учитель биологии Нина Николаева. — Вот Игорь Колганов — такой замечательный парень был. Я была у него классным руководителем. Отзывчивый, трудолюбивый: каждое лето ездил в соседнее село к своей бабушке и работал у фермера. Потом пошел в армию и, как закончил службу, подписал контракт. А это было как раз накануне СВО. Два с половиной года воевал, командиром расчета был. Но вот такая судьба… 24 года.

Погиб Игорь в августе, а хоронили его только в декабре.

— Но когда хоронили, мама сидела у гроба и плакала. Говорила: «Я счастлива, что хоть сейчас он со мной». Многих ведь вовсе не могут найти — а это еще страшнее, — говорит учитель.

Николаева рассказывает, что у краеведа Галины Колесовой на спецоперации три внука. Один пропавший без вести — уже год в семье не знают, где он.

— Наши мальчики, которые погибли… Я ходила на похороны сначала к Игорю Колганову, потом к Косте Таблеру, — она едва сдерживает слезы. — Мне настолько душевно тяжело было — аж нервный тик начался. Надо же всё это было через себя так пропустить… Саша Сумаруков — тоже учился в нашей школе, — Нина показывает на мужчину с густой порослью на лице. — Они два брата учились: Александр и Алексей. Саша погиб в 23-м году. У него дочка есть — осталась маленькая. Когда он погиб, его брат тоже сразу подписал контракт и ушел. Сейчас без вести пропавшим считается. Разница у них была в один год. А судьба такая тяжелая: мать их бросила еще детстве, когда они в школе учились. И жили они с отцом. Потом отец умер… Мать их взяла, но у нее в новой семье уже были другие дети. В общем, очень была тяжелая жизнь.

Женщина бесконечно проводит руками по портретам, и видно, что внутренне ей действительно больно.

Происходящее Нина Николаева комментирует почти как в телевизоре, но по-житейски.

— Они еще до СВО очень агрессивно относились к нам. У нас в соседнем селе живет мужчина, у которого все братья на Украине. Он рассказывал, что после 2014 года началось: звонит им, а те начинают: «Да вот вы, москали», — ее тон из скорбного становится злым. — Он говорит: «Брат, ты чего. Мы вроде от одной матери. Что я тебе сделал?» А потом даже трубку перестали брать. Понимаете, насколько им голову заморочили? Мы-то ведь никакой ненависти к ним не испытываем. Мы-то люди добрые по натуре. Как их американская пропаганда обработала, это даже понять невозможно, — она отрицательно качает головой. — А другой случай: женщина из Санарки, соседнего села, вышла замуж за украинца и переехала туда. Когда СВО началось, ей звонит подруга, с которой они здесь были не разлей вода. Спрашивает: «Как здоровье?» А та начинает: «Вы нас (…)». Ну ей говорят: «Ладно, так ты уезжай». А она: «Нет, я останусь здесь, на своей земле». Хотя какая у нее там земля? Ее земля в Санарке, а там-то что…

В сельском музее есть небольшая экспозиция с открытками из другого Берлина — немецкого. Когда-то дети из села переписывались со школьниками из Германии. Сюда приезжали даже немецкие корреспонденты. Нина Николаева вспоминает о них с теплом — говорит, «раньше Европа была другой».

Сегодня все это в прошлом. Не то что немцу, даже россиянину попасть в Берлин непросто. Учитель рассказывает о двух студентах, приехавших сюда пару лет назад из Челябинска: хотели посмотреть на село с необычным названием, но не знали, что нужен пропуск, — их задержала ФСБ и вывезла в сторону Троицка.

Хотя, казалось бы, внутренний туризм…

На здании берлинской школы растянут большой плакат «Единая Россия. Народная программа — есть результат!».