Слишком опасны, чтобы их еще и читать

По отчетам региональных омбудсменов, при общем резком сокращении числа заключенных всё больше за решеткой школьников. И там они худо-бедно продолжают учиться — остаточные плоды гуманизации. В пермском СИЗО-5 на просьбу Арсения Турбина выдать английский словарь принесли книжицу для начальной школы: других нет. Турбина некоторое время называли «одним из самых юных политзэков», но это оценки на конкретный момент времени, и это всегда недолгое лидерство — список постоянно обновляется, и ему уже 17, и он вообще-то парень умный, начитанный — словом, такой словарик ему не подходит.

Проблема выяснилась из переписки психолога Николая Щербакова и матери Арсения Ирины. Ирина рассказала, как они с сыном лично столкнулись с тем, что в разных регионах (соответственно разных территориальных управлениях ФСИН), да и в учреждениях внутри одного региона практикуют оригинальные, несхожие подходы к книгам, чтению, учебе:

— Например, в Торжке (Тверская область), знаю, получают все книги. А нам, когда приехали в Пермский край (сначала воспитательная колония (ВК) в Гамово, сейчас СИЗО-5 в Перми), сказали: никаких книг. В прошлом году ко дню рождения Арсения я выбрала во ФСИН-магазине четыре книги и оформила заказ (причем, когда выбирала, при переходе к Пермской ВК перечень книг сократился). Заказ доставили, сообщили Арсению, что книги пришли. А потом я приехала в ВК на день открытых дверей, и мне эти книги отдали обратно. Как же, говорю, в вашем официальном магазине куплено. Нет, разрешены только книги по реестру, данных книг в реестре нет, мы не можем их взять. В СИЗО тоже сказали: никаких книг в посылках. Хотя в Москве в СИЗО можно было. Мне местный адвокат сказал, что, когда Лилия Чанышева здесь, в Пермском крае, находилась, они поднимали вопрос насчет книг и получили ответ со ссылкой то ли на указ, то ли на постановление, что в ряде регионов — Пермский край, Башкортостан, по-моему, еще какие-то называли, я не помню точно, — книги можно только по реестру. Никаких других нельзя… Поеду, буду разговаривать в СИЗО, предложу — я купила бы словарь, может, еще какие-то книги разрешат, и передала бы в дар библиотеке, а пока пусть он ими пользуется — нам сказали, что до конца года Арсений останется в СИЗО.

А в красноярском СИЗО-1 сейчас томится предшественник Турбина в звании самого юного политзэка — главный фигурант дела канских подростков-анархистов Никита Уваров, он оказался в тюрьме в 14 лет, ему уже 20. И тот же Щербаков думает, каким образом ему переслать пьесы Шварца. Вот что отвечает письмом Никита:

— Насчет книг я узнавал. Сказали, что их можно получать в посылках и бандеролях. Но здесь всё время что-то меняется и вводятся новые правила. Восьмого мая, перед праздником, к нам пришли и сказали, что теперь запрещается приобретать какую-либо литературу каким-либо способом, исключение только для книг духовного и юридического содержания. Хотя это, конечно, незаконно и противоречит тому, что написано в правилах внутреннего распорядка СИЗО. В 31-й колонии я получал книги, заказанные мне на специальном сайте «ФСИН пресса».

Переслать «Тень» и «Дракона» у Щербакова, скорее всего, не выйдет: это запрет Минюста — на получение книг в посылках и передачах узникам СИЗО, и, когда требуется, о нем вспоминают. А в колониях и в изоляторах временного содержания — ИВС находятся в ведении МВД — такого запрета нет.

Почему и зачем такая разница (ведь всё, что приносят хоть задержанным, хоть подследственным, хоть осужденным, — проверяют), в чем ее смысл, понять и не пытайтесь. (Я пробовал — увы.)

Притом ни один способ пересылки/передачи книг не гарантирует их получение узником, никакая проза/поэзия не может чувствовать себя в безопасности, это черный ящик — сознание цензоров, в нем, кажется, федеральные законы значат куда меньше, чем внутренний регламент/инструкция, а те, в свою очередь, проигрывают убежденности конкретного сотрудника в чем-либо. Ну или его настроению сегодня. «Всё решается на месте, и правила могут меняться даже в зависимости от смены», — резюме обсуждения книжной проблемы родственниками сидящих. Цензура проявляется неожиданно и в самых непредсказуемых местах.

Другие люди

Писать о проблемах с получением и чтением книг заключенными и подследственными неловко, а может, и вовсе нелепо — на фоне регулярно доносящихся из неволи вестей о гибели зэков, физическом насилии и жестокости по отношению к ним, накручивания прямо сейчас тем же Уварову и Турбину новых сроков в довесок.

Какая-то пуговица, проклятая теория малых дел — из «Дня радио»: «Сейчас у нас две проблемы: Минобороны и пуговица. Мы пуговицу найти можем? Чисто теоретически — можем. А с Минобороны мы ничего сделать не можем. Вывод: надо искать пуговицу…»

Но нет, все мы разные, и для кого-то невозможность чтения сродни голоду и смерти, это никакая не пуговица, вспомните Стругацких и их мокрецов-очкариков.

Бургомистр («жир и сало нации, президентский холуй»):

— Указаний сверху не поступает… Полиция в ложном положении оказывается… и вообще… Так что препятствуем как можем. Задерживаем грузы, которые идут к ним… частные, конечно, не продовольствие там и не постельное белье, а вот книги всякие, они их много выписывают. Вот сегодня задержали грузовик, и как-то легче на душе. […]

—А книги-то зачем задерживаете?

— Ну как зачем… Глупость это, конечно, но все мы люди, все мы человеки — накипает все-таки. И потом… — Бургомистр стыдливо заулыбался. — Чепуха, конечно, но ходят слухи, будто без книг они не могут… как нормальные люди без еды и прочего.

Книги, если помните, там запоем читали не одни мокрецы — дети. Все дети того города.

Сравните с откровением бывшего сотрудника ФСИН в одном из прогосударственных изданий — об относительно новом, но уже многочисленном спецконтингенте: «Лучше таких детей для ФСИНа нет. Это не отморозки, которые вырывают сумки или убивают. Они воспитанные, не качают тюрьмы. Всё, что им нужно, — книжку почитать. Зато сотрудники могут отчитываться об успешной работе по противодействию терроризму — эти дети хоть каждый день могут писать заявление об отказе от террористических идей».

Так, Уварова уговаривают закончить первую в его жизни голодовку, объявленную в СИЗО-5 Канска в феврале 2022-го сразу после вынесения приговора и заключения его под стражу. Он ее держит четыре дня, а далее администрация убеждает прекратить, пообещав доступ к библиотеке и письмам. То есть то, что ему и так положено, но — не дают. Если не согласится, угрожают кормить через зонд. «Я очень хочу, чтобы мне дали возможность читать книги и учиться в местах заключения. Претензий к работникам СИЗО нет».

Претензий у Никиты вообще ни к кому никаких, «воспитатель Хлебников Александр Сергеевич хороший мужик, ко всем относится нормально». Далее детская колония, а с совершеннолетием Никиту переводят во взрослую зону в Красноярск, в 31-ю. И здесь он снова требует книги и учебники и снова объявляет голодовку — в ШИЗО (запрета на чтение в ШИЗО нет). И к нему присоединяется находившийся там же отказник от СВО, больной диабетом. Но тот пропускает один прием пищи, дальше его отправляют в санчасть. 

(учебники — только на десятый день). Но в тот раз с ним в камере ШИЗО оказывается, по-видимому, уже неслучайный заключенный. Он тоже перешел в ИК-31 из канской малолетки и начинает расспрашивать Никиту, как ему себя вести, на кого ориентироваться и что вообще здесь такое. Впоследствии запись этого разговора ляжет в основу нового уголовного дела против Уварова.

Он с 14 лет рос в тюрьме, она — все его университеты, ему так и не позволили дистанционно учиться там, где он — в чрезвычайно стесненном коридоре возможностей — выбрал. Несмотря на то что в детской колонии именно Ижевский колледж рекомендовали, говорили, что проблем не будет и во взрослой колонии. В реальности — дохлый номер. Никита вынужденно отчислился. Что ж, учился и работал там, где мог, где позволили, никогда не отлынивал. Получил кучу специальностей (станки по дереву и пластмассе, сварочные, малярные, грузовые, с кран-балкой работы, с отоплением, водопроводом и т.д.). Работал как вол последние месяцы, в две смены, на участке обжига угля, отказавшись подписать прошение о помиловании, не надеясь на УДО, надеясь на одно — что, отсидев срок от звонка до звонка, увидит волю.

Арсению не дают толком учиться, даже в том урезанном и скомканном виде, что предлагает ФСИН: то дисциплинарный изолятор в детской колонии, то карцер в СИЗО, прессинг, провокации…

Ирина видела недавно Арсения, говорила с ним. Анне и Никите в свиданиях и звонках отказано, другим родственникам тоже. Они могут увидеть Никиту теперь только на судах по мере пресечения, в аквариуме, и это напоминает «Семнадцать мгновений», сцену свидания Штирлица с женой в фашистском Берлине — разговаривать можно только взглядами.

Алексеев, Сафронов, Афанасьев

В тюрьме в Енисейске сидит сокурсник Щербакова по Красноярскому университету Виталий Алексеев. Работал главным государственным таможенным инспектором Сибирской электронной таможни, до этого служил в МВД, воевал в Чечне. Задержан в 2023-м за расклейку семи листовок с призывом вступать в легион «Свобода России»*. Вменили ему, помимо вступления в легион, изготовления и расклейки листовок, информирование представителя легиона о должностных лицах таможни и расположении военных заводов Красноярска, а также приготовление к теракту — поджогу здания «Единой России» за 10 тыс. долларов; трибунал приговорил его к 12 годам (первые четыре года в тюрьме, далее колония строгого режима), в апелляции срок сокращен на три месяца. Щербаков переписывается с сокурсником и передает ему книги (Кропоткина, Парацельса) — через его родственников. Те отправляют каждые три месяца книги бандеролью. Адресат получает.

В Красноярске, в 17-й колонии строгого режима (по соседству с 31-й, где сидел Уваров), отбывает Иван Сафронов, ранее журналист «Коммерсанта» и «Ведомостей». Его дело началось в июле 2020-го, через месяц после дела Уварова и его друзей. Сафронову по обвинению в госизмене дали 22 года. Судя по сообщениям группы поддержки, ему регулярно отправляют большой объем книг — получает, читает, делится с другими. Вроде просто: группа публикует списки книг, интересных Сафронову, а деятельно сочувствующие заказывают их в интернет-магазинах. Не всяких — лишь тех, где выполняют доставку «Почтой России». На сайте в качестве получателя указывают Ивана и адрес колонии. Также книги, газеты и журналы ему заказывают через «Зонутелеком», но выбор в этом сервисе ограниченный.

В каких-то интернет-магазинах ФИО зэка нужно записывать и получателем, и отправителем (!), в других — в графе «телефон получателя» писать собственный. Некоторые интернет-магазины делают всё, чтобы не связываться с системой, с узниками и людьми, их поддерживающими. Вот пример (вопрос покупателя 26 апреля 2022 года и немедленный ответ на сайте продавца):

— Здравствуйте! Я хочу отправить книги в исправительную колонию Омска через «Почту России». Как мне правильно оформить получателя? Посылки получает неизвестное мне лицо по доверенности, а после передает конкретному лицу.

— Добрый день. Вам нужно будет 100% оплатить заказ и указать ФИО получателя, который придет забирать заказ со своим паспортом.

(В этом московском интернет-книжном я много покупал, достигнув самой большой скидки. Наткнувшись на такой диалог, больше туда не хожу.)

В соседней с Красноярским краем Хакасии в ИК-35 сидит Михаил Афанасьев, журналист местного издания «Новый фокус», ныне закрытого. 5,5 года за «фейки» о Вооруженных силах. 

(киоски в Красноярске какое-то время газету продавать соглашались).

В черных зонах (во власти воров, отрицалова) проблем с книгами и периодикой нет, и не потому, что за деньги там можно устроить любое чтение: если можно достать телефон с выходом в Сеть, то не до книжек. Но сейчас речь о красных регионах, где части сплошь уставные, зоны — режимные, люди бдительны и суровы. И — вдруг такой разнобой в порядках. В одном из системообразующих начал.

Где-то разрешают книги в твердых обложках, а много где — нет, и обложки просто отдирают. Где-то под запретом и глянцевые журналы или книги (в твердом переплете можно много что спрятать, а из глянцевой бумаги — изготовить оружие). Где-то помимо топографии, кинологии, единоборств, горной подготовки, паркура, изготовления разного рода запрещенных веществ, устройства оружия, порнографии и эротики, экстремизма, нацизма запрещают и книги Довлатова, а где-то в библиотеке есть и «Это я, Эдичка» (хотя сам автор, вернувшись на родину, при жизни следил, чтобы никто, не дай бог, не переиздал этот его роман, — в тюрьме бы не поняли изысков его протагониста, а то, что тюрьма может случиться и для него, Лимонов не мог не понимать).

В общем, плюрализм взглядов на опасность книг внутри одной системы ФСИН, но в разных главках и управлениях и даже в соседних учреждениях, поражает. Вроде всюду чугун и единообразие, а здесь, видимо, играет роль и человеческий фактор.

Впрочем, 

Ни правды, ни света

Еще в прошлом десятилетии журналист, кинорежиссер, писатель Алексей Симонов привез из Москвы — раздать в сибирские библиотеки — тяжеленную партию двухтомников Ефросинии Керсновской «Правда как свет», изданную при участии «Новой газеты». Последние две книги (помимо прочего в них лайфхаки, как, не теряя достоинства и человечности, выжить в зоне) я взял с собой в Канск для Уварова. С расчетом, что они останутся потом в тюремной библиотеке. Тогда, в 2021-м, еще до суда, он сидел в СИЗО-5 Канска. С книгами в тюрьму пошла мать. С ходу — не взяли. Ни Керсновскую, ни «Трех мушкетеров». Но в дальнейшем всё же книги у Анны приняли, правда, Керсновскую почти сразу отдали обратно. (В библиотеки юношеству, находящемуся не за колючей проволокой, кстати, передать книги Керсновской тоже оказалось делом совсем не простым, но то другая история.)

В 2024-м новгородское «Яблоко» отправило Керсновскую («Сколько стоит человек») в библиотеки двух СИЗО — седьмого московского и пятого петербургского, двух колоний — пермских Березников, где сидела Лилия Чанышева, и Абакана, где сидит Афанасьев. Тоже не через интернет-магазин, а самостоятельно, бандеролями. Но книги были в типографской пленке, с чеками о покупке, с сопроводительным письмом депутата — с требованием обратной связи. 

Порченые

«Это полный бред: можно жрачку мешками, бабки переводить, а с книгами устроили такой геморрой», — недоумевают столкнувшиеся с плавающими правилами узилищ. Или: телевизор в камеру — пожалуйста, книгу Керсновской — ни-ни. Хотя в логике системе не отказать. Привлеченные следствием по делу канских подростков эксперты видели криминал в том, что один из школьников советовал другу — «почитай Маркса». Причем, если правильно понял экспертов, их внимание привлекло не упоминание Маркса, а сам призыв к книге, цитирую экспертизу переписки школьников: «Читать — содержит побуждение к прочтению определенного списка литературы. Побуждение выражено отсылкой читать — инфинитив в значении императива».

Читающий подросток — фигура подозрительная. 

Да, и раньше это было, и в 90-е, и в СССР с его миллионными тиражами книг и законом о всеобщем среднем образовании. Но тогда хотя бы декларативно ценность чтения, образования, мысли не подвергалась сомнению.

Впрочем, вот великий красноярец Виктор Петрович Астафьев своего Коляшу Хахалина, он во многом Астафьев и есть, характеризовал: «читающий, совсем пропащий человек»; Астафьев называл и себя, и выведенных им наиболее автобиографичных протагонистов «порчеными» (это бабушка разглядела в нем что-то и вывела диагноз: «порчу навели»). Уваров такой — читающий, а потому в этих пределах пропащий. Из его давнего письма матери: следователь (по первому делу, 2020/21 года) сказал Никите, что ему его жалко. «Зря типа историю так углубленно изучал».

А вот отрывки из пары его последних писем — Щербакову:

«…Я даже не знаю сейчас, много ли есть смысла еще что-то им пытаться доказывать, что-то аргументировать, опровергать. Только если, наверное, для записи… 

Только не антиутопии знаменитые, а сборник его статей и эссе про Англию и англичан. Читал ее здесь в карцере. В 31-й колонии находил легендарный «1984», да еще какой: книга советского издания, времен перестройки. Какое-то издание, посвященное зарубежной литературе (по-моему, там был советский и почему-то французский флаги). И перевод там старый. Помимо «1984», его я прочел еще в детской колонии (помню, еще несколько дней грустил из-за печального депрессивного финала), там был и «Скотный двор», вернее, «Ферма животных», так его в этой книге перевели, вроде даже отнесли к жанру сказки, но это точно не помню. Вот ради этой «Фермы» я ее и взял. И остался доволен.

У Фромма как раз «Бегство» и читал, тоже в изоляторе. И «Искусство любить» тоже. По-моему, это первая книга, которую я у него прочитал. Она меня сильно впечатлила. Один мой приятель после выхода из колонии и депортации заказал мне еще и работу «Здоровое общество». Но, к сожалению, я с ней не ознакомился. Меня увезли — она осталась в колонии. Надеюсь, она найдет своего читателя. У Франкла читал «Сказать жизни «Да» и художественную «Синхронизация в…» [Биркенвальде] (точно не помню, название какого-то концлагеря). <…> Пьесы Шварца не читал, но читал статью Быкова** об этом писателе. Если пришлете, то с удовольствием почитаю и его пьесы, и о нем самом».

Как вырос тот мальчик! Впрочем, чему удивляюсь — прошло шесть лет, как фиксирую события с ним и его становление.

И вот еще от Никиты — после отправки Щербаковым речи Франкла на собрании в 50-ю годовщину аннексии Австрии Германией (1938–1988):

«… Правильные слова и важные темы. Которые, несмотря на то, что сказаны были довольно давно и за это время можно было бы все осмыслить и сделать выводы, остаются актуальными и сейчас. Это и кажется мне удивительным. Сколько всего было сказано о тех временах, тех событиях, через которые прошел Франкл. Сколько про это было снято фильмов и написано книг, особенно в СССР и России. Эта тема постоянно присутствует где-то в подсознании россиян, потому что на нее постоянно ссылаются, к ней апеллируют. И как, например, сейчас, вспоминают снова. Но то, о чем говорил Франкл, они вовсе не упоминают. Поэтому и выводов из всего произнесенного не делают. Для того чтобы уберечь мир от повторения. Наоборот, они эксплуатируют эту тему со словами «можем повторить».

Это апрельские письма от Никиты, а вот отрывок из письма Щербакову Льва Шлосберга** от 24 мая:

«Я очень переживаю за Никиту. Дела против него выглядят дикими даже на общем диком фоне всего происходящего. Я не исключаю, что у следствия есть какие-то личные мотивы для его преследования. У таких дел также может быть политический заказчик, но кому подросток мог перейти дорогу? Очень жестоко, очень тревожно. <…>, где искать истоки такой персональной жестокости. Я желаю Никите сил, веры в себя, веры в друзей и веры в будущее. 

Конечно, сила души, стойкость духа и мудрость Виктора Франкла — пример не только для заключенных, но и для всех людей на века вперед. У меня здесь его книга «Скажи жизни «Да». Психолог в концлагере». Москва, «Альпина Паблишер», 2026. 9-е издание на русском. Впервые в книгу включена пьеса В. Франкла «Синхронизация в Биркенвальде. Метафизическая конференция». Тираж книги 30 000 экз. — огромный для нынешнего времени. Вот что люди хотят читать сейчас».

Генерал Пферд вглядывается

Судя по американской прессе, в США, кстати, та же беда. На первый взгляд. Журнал Time пишет, что тюремная цензура ужесточается, под запрет попадают тексты о физических упражнениях, йоге, искусстве, в 19 тюремных системах штатов запрещена даже одна кулинарная книга (в ней несколько своеобразные комментарии к еде и рецептам, и тем не менее). Согласно исследованию PEN America, в тюрьмах Флориды запрещены 22 825 книг, в Канзасе 7669, а, например, в Нью-Йорке — 5356. В США также правила разнятся не только от штата к штату, но и между учреждениями.

При этом фиксируется, что в тюрьмах, где запрещено множество книг, не безопаснее и не спокойнее, чем в тех, где таких книг не так много. Возможно, это потому, что причины для запрета абсурдны. И, «возможно, больше опасений вызывают не те книги, которые запрещены, а те, которые разрешены: только в семи штатах запрещена «Майн кампф» (в России объявлена экстремистским материалом и запрещена).

А вот особо жесткие запреты в США — как раз на словари.

Похоже, да? Нет, это несколько иные проблемы. В США речь о визуальных словарях — для людей с низким уровнем грамотности или неграмотных (функционально неграмотны в США 60% заключенных). По нашей доступной сейчас статистике, таковых куда меньше. Правда, неизвестно, сколько человек смогли бы пересказать пару прочитанных абзацев. И какова доля неграмотных среди мигрантов, сидящих в российских тюрьмах. Ну и Time с PEN America, констатируя, что «цензура изолирует заключенных от общества, ограничивает их потенциальное взаимодействие», напоминая, что «они по-прежнему являются членами общества, чьи голоса должны быть услышаны, они, как и все мы, имеют право на доступ к информации», что «цензура подавляет свободу слова и даже приводит к ухудшению психического здоровья», цитируют одного зэка из Калифорнии: дескать, такое давление вредит не только ему, но и его семье и обществу. «Однажды я даже расплакался. Это просто неправильно». Что сказать… В России мужчины не плачут.

И словари Турбину и прочим не дают здесь не из опасений, что зэк преодолеет языковой барьер с вертухаями и сокамерниками или узреет в картинках нечто сводящее с небольшого ума. Нет, у нас это наверняка идущее из баснословных времен элементарное «кабы чего не вышло»: вдруг там иностранными буквами зашифрован план побега. Откуда ж цензору знать аглицкий язык.

Ну а почему Уварову — еще в ИК-31 — отказались выдать книгу Стругацких, сами Стругацкие и написали. Они много чего напророчили. Сначала Анна Уварова:

— Рассказал, что приезжала проверка какая-то, и в руках у одного сотрудника увидел свою книгу братьев Стругацких. Она вообще у него в сумке в каптерке лежала, это всё вообще по описи хранится. Сотрудник сказал, что ее изъяли, чтобы проверить на «иноагентство». Тогда же не отдали книгу про криптовалюту, которую присылали через ФСИН-прессу, и не могли никак это объяснить, кроме как одними указаниями сверху. Никита поговорил с администрацией, сказали, что разберутся, но — тишина. Со временем про крипту отдали. Стругацких — нет.

Так вот, в «Гадких лебедях» есть ровно об этом — о задержании мокрецам (и детям) груза книг. И когда главный герой угоняет из-под носа полиции грузовик с книгами и привозит к тем, кто ждет, из зоны-лепрозория к фуре выйдут, если помните, не мокрецы, а — первым — высокий прыщавый мальчик-нигилист, что выглядит на сей раз неожиданно веселым, без всяких следов всемирной тоски.

Потом один из мокрецов едет к начальнику полиции и констатирует, что тот не понимает своего положения: «…Но я уполномочен довести до вашего сведения, что в случае нового задержания наших грузов вы будете иметь дело с генералом Пфердом».

Кто это такой, тогда мало кто знал, но полицмейстеру это имя было явно знакомо.

А вскоре дети всего города вовсе его покинут. И навсегда уйдут к мокрецам-очкарикам.

* Признан террористической организацией, деятельность в РФ запрещена.

** Внесены Минюстом в реестр «иноагентов».