«Это я не спасла ни Варшаву тогда и ни Прагу потом, / это я, это я, и вине моей нет искупленья…»

Я впервые увидела ее в Париже в середине 90-х годов в редакции газеты «Русская мысль», где Горбаневская работала. Я, конечно, задала тот самый вопрос, который ей задавали множество раз: почему она вышла на Красную площадь с трехмесячным ребенком? И она ответила так, как отвечала всегда: «Было стыдно не выйти…»

Позже я прочитала книгу «Полдень», в которой она рассказала об этой демонстрации и о судебном процессе над ее участниками. Что она думала в те августовские дни, обсуждая с друзьями события в Чехословакии? «Я думала, что делать? Демонстрация представлялась мне единственным осмысленным актом — единственным по-настоящему демонстративным. При этом я по природе не склонна к такому виду протеста — мне лучше сидеть за машинкой, перепечатывать самиздат, редактировать письма протеста или, чем я занималась с апреля того года, составлять «Хронику текущих событий». Но тут я чувствовала, ничем таким не могу ограничиться. Демонстрация — и только».

Лобное место

23 августа 1968 года Горбаневская увиделась с Ларисой Богораз, и они решили, что 25-го встретятся на Красной площади у Лобного места. Сядут на парапет, чтобы их было легко отличить от других людей, готовых прийти в тот день на Красную площадь как очевидцы. О предстоящей демонстрации знало много людей, но до последней минуты было непонятно, сколько человек придет и кто. Кроме Горбаневской, в демонстрации приняли участие лингвист Константин Бабицкий, филолог Лариса Богораз, поэт Вадим Делоне, рабочий Владимир Дремлюга, физик Павел Литвинов и искусствовед Виктор Файнберг.

«Я подошла к Лобному месту со стороны ГУМа, с площади подошли Павел, Лариса, еще несколько человек, — вспоминала Горбаневская. — Начали бить часы. Не на первом и не на роковом последнем, а на каком-то случайном из двенадцати ударов, а может быть, и между ударами демонстрация началась. В несколько секунд были развернуты все четыре плаката (я вынула свои и отдала ребятам, а сама взяла флажок), и совсем в одно и то же мгновение мы сели на тротуар». Плакаты Горбаневская сделала рано утром 25 августа. «Один — по-чешски: Ať žije svobodné a nezávislé Československo! — «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!». 

Буквально через несколько минут с разных сторон Красной площади к ним бросились сотрудники КГБ в штатском с криком: «Это всё жиды! Бей антисоветчиков!» Виктору Файнбергу разбили в кровь лицо и выбили зубы, Павла Литвинова били по лицу сумкой, у Горбаневской вырвали из рук и сломали чехословацкий флажок. Всех, кроме нее, затолкали в машины. Она осталась сидеть на парапете еще минут десять. «Малыш проснулся от шума, — вспоминала Горбаневская (она пришла на демонстрацию вместе с трехмесячным сыном, до начала задержаний он спал в коляске), — но лежал тихо. Я переодела его, мне помогла незнакомая женщина, стоявшая рядом. Толпа стояла плотно, спрашивали, в чем дело. Я объясняла, что это демонстрация против вторжения в Чехословакию… Меня подняли на руки — женщины рядом со мной едва успели подать мне на руки малыша — сунули в машину…» Рядом в машине села та самая женщина, что била Литвинова сумкой; когда Горбаневская попыталась выкрикнуть из окна черной «Волги»: «Да здравствует свободная Чехословакия!», — та ударила ее по губам.

Горбаневскую отвезли в 50-е отделение милиции, где она встретила всех остальных задержанных. Вечером провели восемь обысков: у шести демонстрантов и у двоих задержанных вместе с ними — Татьяны Баевой и Майи Русаковской. Четверых демонстрантов арестовали; в отношении Горбаневской дело прекратили; дело Виктора Файнберга, который находился на стационарной психиатрической экспертизе в Институте имени Сербского, выделили в отдельное производство. На последнем допросе Горбаневской сказали: «Мы решили пожалеть вас на этот раз, но…» Психиатрическая экспертиза признала ее невменяемой, ее отдали на попечение матери. 

Психиатрическая тюрьма

Арестовали Наташу 24 декабря 1969 года. Кроме участия в демонстрации, ей предъявили издание «Хроники текущих событий» (до ареста она успела подготовить одиннадцать выпусков) и авторство нескольких других текстов. Кроме трехмесячного Оси, у Горбаневской был еще старший сын — шестилетний Ясик.

Психиатрическая экспертиза Института имени Сербского под руководством профессора Даниила Лунца, яркого представителя «карательной психиатрии», поставила Горбаневской диагноз: «не исключена возможность вялотекущей шизофрении». Суд отправил ее на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Всего она провела в тюрьме два года и два месяца, из них девять с половиной месяцев — в Казанской психиатрической больнице специального типа. 

«Меня все время мучила мысль: вот сколько я просижу? Потому что, вы знаете, ведь когда человек идет в лагерь, у него есть срок. А для лечения срока нет, — вспоминала Горбаневская в одном из интервью. — Когда я выйду, а главное — какой я выйду? Вот я выйду на свободу, а буду ли я понимать, что это свобода? А буду ли я понимать разницу между свободой и тюрьмой? Свобода, ответственность, совесть — вот, наверное, какие были столпы всего, что мы делали. Александр Есенин-Вольпин спросил меня: «Ну что, вот ты просидела два года и два месяца. Ты готова это обменять на три года лагеря?» Я говорю: «Алик, не только на три — на семь». Вот, так что не дай бог никому этого опыта, даже тем, кто меня мучил».

Эмиграция

Наташу освободили в феврале 1972 года: на Западе вокруг применения «карательной психиатрии» развернулась громкая кампания протеста. Правозащитники выпустили доклад, в который вошло несколько случаев применения «вялотекущей шизофрении» к диссидентам — в том числе и к ней. После освобождения она продолжала правозащитную работу, подписывала письма в защиту преследуемых, тайно работала над «Хроникой». Оставаться в Советском Союзе становилось всё опаснее. В декабре 1975 года Горбаневская эмигрировала и поселилась в «городе П.», как она называла Париж. Работала в «Континенте», в «Русской мысли», редактировала, писала стихи, переводила с польского, чешского, французского, сербского.

Я была в ее небольшой квартирке на улице Гей-Люссака. Когда приходили гости, Наташа обязательно готовила огромную кастрюлю борща или грибного супа и пирог с капустой. Потом, когда гости были сыты, читала свои стихи — это всегда было пронзительно.

Еще она очень любила играть во флиппер и всех внуков (а их у нее пять) и друзей обязательно обучала этой игре — старому кафешному пинболу-флипперу с шариком и рычажками.

После перестройки, как только стало можно приезжать в Россию, Наташа приезжала раз в год или чаще. Ее книги выходили в российских издательствах, устраивались презентации и чтения. Ей это было необыкновенно важно. Арина Гинзбург, которая знала Горбаневскую с юности — они были единомышленниками в диссидентские времена, а потом в Париже 15 лет работали в «Русской мысли», — говорила, что самыми важными и определяющими для Наташи были «последние десять лет». Это годы, когда она жила на две страны: Францию и Россию. «Как мне кажется, она была услышана и воспринята в нынешней России, по крайней мере теми, кто не потерял способности слышать и понимать. И она была воспринята с честью», — писала Арина Гинзбург в книге «Поэтка», составленной Людмилой Улицкой*.

По-моему, это очень точно. Я несколько раз видела Наташу в Москве, один раз она останавливалась у нас. В России она была окружена любовью — впрочем, как и везде. Вокруг нее образовалось много друзей и поклонников ее стихов. Вышло больше десяти книг. Горбаневская давала интервью, ее снимали в документальных фильмах.

Возвращение

25 августа 2013 года, через сорок пять лет после легендарной демонстрации, Горбаневская снова пришла на Лобное место — вместе с московскими активистами, повторившими акцию 1968 года. Развернули плакат «За нашу и вашу свободу». Тут же прибежали полицейские, и как ни пыталась Горбаневская объяснить, что это не политическая акция, а мемориально-историческая, ее не слушали. Задержали всех, кроме нее. Для нее было очень важно участвовать в подобных акциях, быть рядом с молодыми, чувствовать воздух времени. А время в 2013 году уже понятно было какое — после Болотной.

На встречах с читателями она читала стихи и рассказывала о временах диссидентства, о знакомстве с Ахматовой, о дружбе с Бродским… Ахматовой она позвонила весной 1962 года и сказала, что хочет почитать стихи. Пришла и прочитала несколько стихотворений, которые считала удачными. 

«Моя слава бежала вперед меня. Мои ленинградские друзья раньше полупризнавали меня за то, что я москвичка…»

Подруга Горбаневской, Людмила Улицкая, в 2014 году выпустила книгу «Поэтка. Книга о памяти: Наталья Горбаневская» — воспоминания друзей, отрывки из интервью, тексты самой Улицкой о подруге, с которой она была знакома больше пятидесяти лет. В предисловии она пишет, что «подвиг ее жизни был не политическим, как считают миллионы людей, а чисто человеческим — о чем знают немногие. И этот подвиг далеко не исчерпывается тем общеизвестным фактом, что она вышла на Красную площадь в августе 1968 года. Наташа совершила и множество других подвигов, очень тихих и трудных. Маленькая ростом, в каких-то измерениях навсегда оставшаяся девочкой, в течение жизни она выросла в человека огромного масштаба, сохранив радостную детскость до смертного часа».

Еще один друг Горбаневской Александр Бондарев, чей текст Улицкая поставила в финал книги, спрашивает: «Так кем же была Наталья Горбаневская? Чему она посвятила свою жизнь? Некоторые из тех, кто ее вспоминает на страницах этой книги, говорят, что она была блаженная, не от мира сего. Даже спорить не буду. Ангелом она точно не была. Характер не тот. И просто поэтом не была. Была чем-то гораздо большим. Наташа — как и Иов — была праведницей. В точном библейском значении этого слова. Страдания праведников неизбежны. Но незаслуженные страдания — а на ее долю они выпали — необъяснимы даже в перспективе загробного воздаяния. А Наташа — верила. Верила и в любовь Бога, и в торжество справедливости. Лучше всего эту квинтэссенцию праведности выразил ее друг, французский философ Мишель Ельчанинофф: «Всему этому моральному ужасу противопоставляется лишь несгибаемый оптимизм праведника, с которым он уповает на справедливость». Вот это и есть урок, который нам остался после Натальи Горбаневской».

Для меня каждая встреча с Натальей Горбаневской была счастливой: я говорила с ней, смотрела на нее и думала, что мне повезло общаться с великой современницей — героической и в то же время нежной, мудрой, отрицающей любую пошлость и подлость.

А еще я очень люблю ее стихи. Вот мои любимые: 

Это я не спасла ни Варшаву тогда и ни Прагу потом,
это я, это я, и вине моей нет искупленья,
будет наглухо заперт и проклят да будет мой дом,
дом зла, дом греха, дом обмана и дом преступленья.

И, прикована вечной незримою цепью к нему,
я усладу найду и отраду найду в этом страшном дому,
в закопченном углу, где темно, и пьяно́, и убого,
где живет мой народ без вины и без Господа Бога.

Это стихотворение Наталья Горбаневская написала в 1973 году. Это был первый текст, который я вспомнила 24 февраля 2022 года.

*Минюст РФ считает «иноагентом».