Человек политический — против политического животного

* * *

Довольно часто встречается, что люди воспринимают как одно целое такие понятия, как власть, государство и политика. Однако между всеми тремя разница огромна.

Власть, несомненно, здесь первична. Власть — это экзистенциальный фактор, сопровождающий человека и, по сути, имманентный человеку. Власть — это для человека и мотив действовать, и способность действовать. Власть присутствует в человеке и тогда, когда он вне всякого социума, — как власть над самим собой. Власть — это то, что до государства и до политики. Власть — это ощущение и энергия. Харизма.

Самая ранняя, «доисторическая» форма власти — власть потестарная (potestas (лат.) — «мощь, сила»), т.е. власть физически сильных и склонных к фаталистичности индивидов. Вокруг них выстраивались первые социумы. Впрочем, такая форма нисколько не изжила себя и выходит на поверхность всякий раз, когда более тонкие и сложные настройки цивилизации ослабевают.

Люди радикально отличаются друг от друга по степени полноценности фактора власти: одни могут находить мотивы для действий внутри самих себя, другие — нуждаются в мотивации из вне. Так же различна и способность людей к действию — даже тех, что мотивированы одинаково. Поэтому власть — это естественный источник неравенства между людьми. По словам Фридриха Ницше, для которого вопрос о власти стал едва ли не основным предметом его философии: «Тот, кто не может повелевать самому себе, — тот вынужден будет повиноваться другому».

При всем этом власть не является неизменным фактором, данным раз и навсегда в неизменном виде. Она как приобретается и возрастает, так и уменьшается, утрачивается — как в результате определенных действий, так и в результате обретения или утраты человеческим сознанием определенных смыслов, идей. Вопрос о власти всегда прямо связан с вопросом о способности человека к саморазвитию или, как говорил Ницше, к «самопреодолению»:

Однако власть может являть себя и как симуляция реального могущества. Она может быть завязана не на энергии и харизме, а на сопровождающем ресурсе — родственном, финансовом, военном, иерархическом. Если индивид сам по себе и не обладает властными качествами, то компенсирует их нехватку из доставшегося ему ресурса. Он испытывает те же ощущения избранности и превосходства, что и тот, кто действительно имеет внутреннюю харизму. Но — ровно до тех пор, пока ресурсная компенсация имеет место. С ее исчезновением носитель власти оказывается тем, кем он и был изначально, — пустым местом.

Характерной чертой нашего времени является то, что немалое число властных авторитетов держатся по преимуществу на ресурсе природном, добываемом из земных месторождений, — нефть, газ. Поскольку же такой ресурс в ближайшей наглядной перспективе выглядит безграничным, то и основанная на нем власть обретает черты абсолютной суверенности и несменяемости. Однако весь ее авторитет есть не что иное, как симуляция, обеспеченная ископаемыми доходами. Подобная власть отчуждена от индивидуальных человеческих качеств своих представителей, которые, в иных условиях, навряд ли смогли бы обеспечить свой привилегированный статус. Другими словами, так называемая петрократия есть не что иное, как процесс деиндивидуализации и, по сути, дегуманизации власти.

* * *

Государство — это рациональное делегирование власти, ее объективация и систематизация. Ибо сама по себе власть иррациональна и скорее принадлежит к области ощущений, а не измеряемых объективных вещей. Власть — это харизматическое явление, а государство с его институтами призвано переводить власть из формата харизматического в формат механизма.

С одной стороны, эффективность государства напрямую зависит от харизмы тех, кто является в нем носителями власти. Однако оно может существовать и при условиях, когда харизма правителей заметно ослабевает. В минимальном режиме. В этом случае в обществе может возникать нетерпеливое ожидание и настойчивый запрос на настоящих лидеров — таких, кто способен давать энергию, мотив. Очевидно, что, поскольку общество никогда не являет собой единого целого, запросы на перемены исходят от определенных социальных групп, страт, для которых существование в минималистском формате особенно невыносимо.

Но если лидеров не находится или государственному механизму удается своевременно, на ранних этапах избавиться от них, — ожидание перемен сворачивается и наступает апатия. 

Каким бы развитым и отлаженным ни был институциональный механизм государства, в нем сами по себе не аккумулируются идеи и смыслы, выходящие за порог повседневного, рутинного существования. Люди, стоящие по отношению к государству исключительно на лояльной позиции, обречены на рутинизацию своей жизни и своего сознания. Так называемые стабильные или благополучные государственные режимы обрекают свое население на смысловую и по большому счету на экзистенциальную депривацию. Здесь, по сути, нет особой разницы между режимами очевидно демократическими и очевидно авторитарными — и в том, и в другом случае социум плотно законсервирован государственной механикой, а лояльность считается главной добродетелью.

Социумы реагируют на это по-разному. Где-то с таким положением совершенно примиряются и приветствуют наконец-то обретенное счастье — «конец истории». А где-то жизненная энергия не угасает, и на ее волнах в историю приносит лидеров, в которых люди чувствуют если и не великую харизму, то по крайней мере способность нарушать застойное однообразие: появляются лидеры хаоса, наконец-то дающие социуму шанс «размяться». Государство перестает быть просто «механикой» и срастается с лидерами так, что теперь оно — проводник их целей и воли, и, если на то пошло, — проводник хаоса. Каждый из таких лидеров может, вслед за известным монархом, сказать о своем положении: «Государство — это я!» Ценой за «разминку» под знаком хаоса, вероятнее всего, оказывается жесткая катастрофа, выбивающая из социума большинство цивилизационных девайсов и этических нарративов. Возвращаются «пещерные» нравы.

Впрочем, и к тем, кто остается в стороне и желает бесконечно продлевать благополучный «конец истории», катастрофа тоже приходит — в мягком, софтовом варианте. Катастрофа постепенного угасания.

* * *

Что касается категории политического, то в отношении упомянутых аспектов власти и государства — эта категория находится с ними скорее в оппозиции, чем в прямом родстве.

Политическое рождается там, где, освободившись от своих тиранов, жители древних городов Греции и Италии стали называть себя гражданами и, при всех сословных, экономических и прочих различиях, отныне каждый гражданин имел право влиять на жизнь всего сообщества, вносить в него новые идеи — сообразно своим собственным представлениям. Не выходя, конечно, за разумные пределы, установленные законом. Под свою ответственность.

В некоторых италийских и сицилийских полисах эпохи их расцвета было так: если кто хотел предложить проект нового закона, то был обязан явиться в народное собрание с петлей на шее и речами убедить большинство в преимуществах своего предложения. Но если проект не принимался, то инициатора тут же вешали на этой петле. Таким образом, у граждан не возникало желания слишком часто и необдуманно вносить перемены в существующий порядок вещей.

Там, где утверждалось политическое, — каждый гражданин, по сути, являлся политиком или, по меньшей мере, на политику мог воздействовать. Собственно, в ее изначальном виде 

* * *

Впервые индивидуализм проявляется, очевидно, в мифопоэтическом, художественном формате, выводя на свет образ личности-героя, которого практически всегда сопровождает трагедия. Но дальше, в формате политическом, индивидуализм уже обретает социальный размах и историческую объективность. Политическое есть показатель роста индивидуального, которое освобождается из-под доминантной установки типа: вождь — толпа. Вводится в оборот новый тип личности, которая идет на смену мифопоэтическому герою. Это личность-гражданин, судьбу которой описывают уже не поэты, наподобие Гомера, но историки, наподобие Геродота или Плутарха. Хотя общим местом остается то, что никуда не исчезает трагичность.

* * *

Для того чтобы между свободными гражданами могла осуществляться договороспособность, еще недостаточно, чтобы они были просто свободны. В своем естественном виде свобода приводит людей скорее к войне, чем к разговору и пониманию. Естественная, ничем не ограниченная человеческая воля очень быстро разделяет социум на волков и овец, на тиранов и подданных. Чтобы избежать такого, над свободой, выше свободы должна стоять некая принципиальная необходимость. Некая ценность, которая определяет для свободы цель и средства, выводит свободу из ее первичного хаоса и делает частью разумного, логоцентрического космоса.

Такой ценностью, начиная, собственно, с древнегреческих и италийских полисных республик, становится понятие личной добродетели, под которой понималось если не обладание, то по крайней мере стремление человека к определенным чертам характера и ума. В античности от века к веку такие черты понимались, конечно, весьма разнообразно, но были у них как минимум два универсальных основания.

Во-первых, 

И второе: важно не то, чего достигает человек, но то, как он это делает. А главное, не теряет он ли при этом свое «лицо». Собственно, к этому и обращено уважение. Даже если достигнуть желаемого не удается, но «лицо» сохранено — уважение гарантировано. Поэтому большинство античных биографий, дошедших до нас, — это истории не о блестящих успехах и карьерах, а скорее о жизненных драмах. Потому что нигде так не объемно не проявляет человек свою личную природу, как в драматических обстоятельствах. Вспоминая известные слова римского поэта Горация: «Несчастья показывают талант человека, удача скрывает его».

Что для античного мира значит — не терять «лицо»? Речь не идет об особенностях конкретного человека, не об уникальной личности, но — о пропорции. Способность балансировать между крайностями отличает цивилизованного грека и римлянина — от варвара. Чувство соразмерности или, другими словами, «золотая середина». Держаться этого и есть практика личной добродетели.

Например, как писал Аристотель, мужество есть середина между страхом и безрассудством. Соответственно, добродетелен мужественный человек, а не тот, кто не испытывает страха. На поле боя воплощением добродетели была фаланга гоплитов, плотный строй граждан-воинов, стоящих щитом к щиту, где никто в одиночку не бросается вперед под воздействием страсти и ярости, и никто не бежит назад, опасаясь за жизнь.

Чувство соразмерности редко дается человеку естественным образом, от рождения, но достигается в упражнениях и, в первую очередь, в упражнениях ума. В размышлениях, в правильном использовании слов. Потому греки, а за ними и римляне имели столь большую склонность к философии и риторике.

Собственно, по-античному понимаемая соразмерность, т.е. добродетельность, определяла и область политического. Вопрос о соразмерном отношении человека к власти был, вероятно, главным вопросом античного политического пространства, а философия и риторика играли в этом вопросе весьма немалую роль.

С одной стороны, не следует целиком покоряться власти и обожествлять правителя, как поступали подданные азиатских царств — те, кого греки и римляне звали «восточными варварами». 

Однако, с другой стороны, очень плохим вариантом является и непризнание власти вообще. Ничем не ограниченное своеволие, которое демонстрировали жители «окраин» античного мира — скифы, фракийцы, геты, даки, кельты, германцы и в целом все те, кто у греков и римлян именовался «северными варварами». Тот, кем движет лишь своеволие, — он тоже не распоряжается собой, ибо является рабом охватывающих его страстей. Это человек, которого ведет лишь его сила, а смиряется и обретает покой он лишь там, где сталкивается с силой превосходящей. И лишь до тех пор, пока это превосходство он чувствует. Пространство войны «всех против всех», где добродетель не приживается.

Политическое измерение возникает в противовес обоим вариантам «варварства». Оно позволяет сохранить «лицо» и не впасть в одну из тех крайностей, что всегда ожидают человека в социуме: в фаталистическую покорность или в фаталистическое же своеволие. Политическое по своей сути есть добродетель, воплощенная в социуме. Стремление же к добродетели возрастает там, где есть работа разума — размышление и философия.

* * *

Наверное, одна из самых известных мыслей Аристотеля: человек по природе своей существо политическое. По своей природе — значит, по внутренней расположенности. Однако здесь требуется существенное уточнение. Иначе не объяснить, почему тот же Аристотель утверждает: не все люди способны к политике.

Дело в том, что по классическим философским представлениям греков природа людей не гомогенна. Природу, как внутреннюю расположенность человека, греки часто называли душой и выделяли в ней три части. Вернее, речь шла о трех принципиально различных душах. У Аристотеля это: растительная, животная и разумная. Первая занята выживанием и размножением, вторая — межвидовой и внутривидовой конкуренцией, а третья — пониманием и созерцанием первопричин, а также вопросом соразмерности первопричин и следствий.

В человеке присутствуют все три души, но они далеко не равномерно проявлены. Меньше всего люди знакомы с душой разумной, самой не очевидной из всех, хотя при должном внимании она показывается, а при должном развитии значение ее усиливается. Однако большинство предпочитает не заглядывать в себя так далеко и обходится тем, что дают им первые две души. Большинство обходится самым очевидным, не требующим какого-то особенного понимания и, со своей точки зрения, — самым естественным.

Но поскольку политическое рождается из преодоления «естественного» в человеке — из преодоления «растительной» покорности обстоятельствам и «животной» упоенности силой, то и большинство людей со своим «естеством» для политического не подходят. Поэтому Аристотель, впрочем, вслед за другими философами, например, Гераклитом и Платоном, полагал власть мнений большинства, т.е. демократию, весьма и весьма неудачной формой политического. Ибо есть мало вещей менее устойчивых внутри себя и менее склонных к доводам как разума, так и добродетели, чем мнение большинства. И нигде так легко не приходят к власти тираны, как там, где сильно это мнение.

Таким образом, да — человек есть существо политическое по своей природе, но лишь по природе разумной. Только в таком сообществе людей, где во главу угла поставлена разумная, логоцентрическая сила, а не сила как таковая, как насилие, — только там политическое возможно. 

* * *

Означает ли такой подход весьма жесткую сегрегацию среди людей? Да, несомненно. Разделение людей на низших и высших, на способных и неспособных к «разумности», а соответственно, на способных и неспособных управлять даже собственной жизнью, может сделаться крайне опасным искушением. Под это очевидным образом подпадали уже сами отцы-основатели античной философии.

Платон создал проект «идеального государства» — под властью исключительно «разумных людей», философов, — из которого изгоняется всякий, кто имеет неосторожность сказать или даже помыслить не то, что рекомендовано «философским правительством». Это исключительно закрытая, «крепостная» общественная система иерархического контроля, куда совершенно не допускается человеческая свобода. Пригласив великого философа реализовать его проект на практике в отдельно взятом городе-государстве, современники уже в скором времени с ужасом отвергают такой эксперимент. Самого же Платона продают в рабство, чтобы тот непосредственно на себе почувствовал, как это — обходиться без свободы.

Аристотель, наверное, больше всех греков сделавший для продвижения идеи политического как разумного, тоже не избежал искушения безоговорочно определять тех, кто способен к усвоению этой идеи, а от кого не стоит и ждать. Философ был убежден, что такие категории людей, как варвары, женщины, рабы и наемные работники, в принципе не обладают политическими и разумными компетенциями.

У Платона произошла явная потеря того чувства соразмерности, которое в целом для античных греков было определяющим качеством разума, а именно: потеря соразмерности между необходимостью и свободой. У Аристотеля же, при всей тонкости его ума, проявилось то, что характеризует людей, использующих ум минимально, — предрассудки.

Однако даже явные провалы столь великих мыслителей не отменяют факта, что сегрегация, т.е. разделение, обособление людей друг от друга по тем или иным их свойствам, — это нечто совершенно естественное. Соразмерное тому, что у людей в разных пропорциях представлены их растительная, животная и разумная природы. Не учитывать это и представлять людей так, что как будто все они обладают схожими и равными потребностями, — значит, не понимать людей в принципе.

* * *

Античные греки, а вслед за ними и римляне не были бы собой, если бы просто остановились на признании того факта, что природные свойства людей различны. Да, следующие за разумом и добродетелью всегда в меньшинстве, а предоставленный своим наиболее естественным склонностям индивид почти всегда будет более схож с «варваром», чем с «цивилизованным человеком», с «гражданином». Но в той же мере, как человек способен бросать вызов обстоятельствам своей внешней судьбы, так же способен он бросать вызов и обстоятельствам собственной внутренней природы. Другими словами, человек способен к изменению, к созиданию себя — в этом состоит одна из самых главных мыслей античной цивилизации. И это то, что в корне отличает мифопоэтическую культуру от гражданско-политической. В первом случае все основные душевные и телесные свойства протагониста уже обеспечиваются ему «божественным покровительством» или происхождением — как правило, происхождением «от богов». Во втором же случае акцент на том, что человек делает со своей природой сам, как преобразует ее, дисциплинирует и просвещает.

Рассказывали, что один сведущий в физиогномике человек при встрече с Сократом заметил, что лицо у того имеет следы сильнейших пороков и вожделений. На что Сократ ответил: «Вы хорошо узнали меня!» Философ соглашается, что действительно был склонен к «темной стороне», но тем самым и подчеркивает, что философом его сделали усилия по преодолению в себе этого. Самопреодоление являлось для греков основой настоящей философии: подчинение страстей, подчинение «низшей природы» разуму открывает доступ к «высшим началам», к «миру идей».

Это позднее осваивают и римляне. Философ и сенатор Марк Туллий Цицерон объясняет, кто такой добродетельный человек и подлинный гражданин: тот, кто практикует cultura animi, что означает по сути — «возделывание души культурой». Быть естественным, быть таким, «какой есть», для греков и римлян это совершенно невозможная позиция, это для них — свидетельство «варварской души».

* * *

Античная философия, в ее целом, — это стратегия и теория преодоления, преобразования, переделывания человеческого естества. Политическое, как оно возникает и утверждается в античности, — это есть реализация и практика ровно тех же процессов. Политическое, как и философское, — это не про естественное. Это — про сверхъестественное, в том смысле, что мы называем таковым ориентир человека не на «растительную» и «животную», но на «разумную» часть своей природы.

Сравнивая те значения, что стояли за понятием политического в мире античном с теми, что чаще всего располагаются за ним сейчас, в наши дни можно отметить лишь крайнюю степень искажения и деградации, которой подверглось политическое в своем базовом смысле. То, что сегодня выступает под такими названиями, как «реал-политик» или же «геополитика», с которыми по большому счету и ассоциируется в расхожем сознании понятие политического, — это не что иное, как гигантский скачок назад от Аристотеля и Цицерона, т.е. от концепции «разумной природы». Скачок в сторону простейших стихийных человеческих состояний, выражающих «растительную» и «животную» душу людей.

«Реал-политик» — как отказ от этических принципов и вообще от всяких отвлеченных идей во имя выгод эгоцентрического самосохранения и самоусиления властвующих субъектов. «Геополитика» — как отказ от самой идеи человека как цели политической жизни во имя абсолютизированной ценности контроля над территориями и материальными ресурсами. То и другое вполне подходят под определение, которое во второй половине ХХ века социальный философ Герберт Маркузе дал процессу вытеснения концептов «высокой трансцендентной культуры» концептами «культуры прямого потребления» — «репрессивная десублимация». И ни то, ни другое не подходят ни под критерий античной соразмерности, ни под критерий понимания целей и ценностей с точки зрения по-античному понимаемой «разумной души».

* * *

Нет сомнений, что политическая идея в самом своем основании была идеей утопической. По факту — невозможной идеей. Ни в античности, ни позже влияние «разумной души» никогда не было настолько велико, чтобы основательно подчинять своим принципам «растительную» и «животную» души людей. Культура дискуссии и договора никогда не могла слишком долго держаться перед культурой насилия.

В принципе, политическую идею постигла та же судьба, что и идею религиозную: обе они были предназначены для разворота человека к его «высоким началам» и обе вобрали в себя такое множество вещей не «высоких», что это их предназначение зачастую совершенно скрывалось из виду. Под именами политики и религии идут зачастую представления такого рода, что к изначальному замыслу они относятся примерно так же, как, по известной метафоре философа Спинозы, «лающий дворовый пес относится к созвездию Гончих Псов».

* * *

Однако если политическое и утопия, то это совершенно рабочая, активная, действующая утопия. Она продолжала и продолжает присутствовать в качестве некоего фона повсюду, где индивид не воспринял себя безликим элементом социальной машины. Где сохранилось античное наследие. Политическое — это про то, что носителем общезначимого смысла может быть не только властитель государства, за которым стоят его вооруженные и на всё готовые слуги, но — всякий индивид, существующий в государстве в качестве гражданина, за которым стоит его собственный свободный разум и мужество этим разумом пользоваться. Как говорил Аристотель:

Да, есть сообщества, где политическое не приживается, где оно входит в разногласие с устоявшейся культурной, веками практикуемой мировоззренческой матрицей. Но порой оно совсем неожиданно возникает там, где, кажется, предпосылок нет, а все объективные возможности уже уничтожены.

Как показывает нам история, политическое возникает не из установки «правильных институтов» и не из воли правящих элит к гражданскому реформаторству. Это было бы слишком просто, слишком механистично — как если бы ожидать, что изобилие дипломов о высшем образовании порождает изобилие мыслящих людей. Но если бы время от времени на историческом горизонте не появлялись «правильные институты» и великие гражданские реформаторы, все зачатки и потенции политической жизни так навсегда и оставались бы не воплощенными, а культура дискуссии и диалога никогда бы не пробилась через культуру насилия.

Политическое рождается из весьма иррациональных процессов, тех, что идут в самых основаниях человеческой природы, в основаниях свободы, которые, вероятно, предшествуют разделению природы людей на «растительную», «животную» и «разумную». Рождается из того выбора, который совершают или не совершают люди на этих основаниях.