Суть в том, что тот или иной аспект «внутренней революции» становится реальностью лишь для того, кто уже сам имеет в себе «внутреннюю революцию». В ком уже пробудились или находятся на стадии пробуждения ее свойства: критический разум, трансцендентность, универсальность понятий. Если же нет, то никакие слова и откровения не будут поняты. Или же будут поняты «непробужденным» образом, то есть пройдут искажающую обработку в привычной для большинства людей среде их коммуникации: не критичной, не трансцендентной и не универсальной. Это последнее чаще всего и происходит.

***

Несмотря на то что «внутренняя революция» не распространяется вширь, а когда некоторые ее аспекты все же попадают в широкий доступ, то профанически искажаются, ее влияние на процесс мировой истории огромно. Собственно, само понятие мировой истории есть один из плодов «внутренней революции» — как указание на то, что все человеческие сообщества и все времена находятся в некоем едином континууме. Только из «внутренней революции» возможно появление столь универсальных и глобальных обобщений. Из нее производятся понятия «человечество» и «ойкумены».

То, что мы наблюдаем сегодня в качестве основного вектора современной истории, — это нечто прямо противоположное. По сути, радикальная смысловая контрреволюция. Как будто процесс истории возжелал перестать быть мировым процессом и разбился на множество несвязных подкастов.

Впрочем, подобное не является чем-то новым. Тысячелетиями существуют авторитетные «пещерные» (в контексте известной платоновской метафоры) институты с их фаталистической психологией вождя, толпы и «единой правды». Эти институты всегда сопротивляются «внутренней революции» с ее универсалиями. Для них всякий, кто даже в мыслях выходит за «священные границы» их понятий о религии, народе, законе и правде, уже как минимум подозрителен. Неблагонадежен, а то и преступен в их глазах. И подлежит наказанию.

Как, например, заявляет сегодня российский православный патриарх: люди, конечно, могут мыслить по-разному, но если кто-то выпадет из единого консенсуса о главных идеях государства, тот изменник родины со всеми вытекающими последствиями.

Как в той платоновской метафоре:

Для них он будет врагом всего им известного образа жизни и как враг осужден. Собственно, метафора вполне реалистична и неоднократно воплощалась: в чашу с цикутой для Сократа, в крест для Учителя из Галилеи, в костер для мятежного монаха Джордано Бруно. Мало что так неприемлемо для отдельных и своей отдельностью гордящихся религий, государств и «народных идентичностей», чем желание человека за пределы отдельности выйти. Желание универсального и глобального.

***

Тем не менее «внутренняя революция» осуществлялась не только в личностях, сумевших выйти из фатального круга родовой, государственной и религиозной среды. Ибо некоторые личности обладали порой таким влиянием, что их окружение трансформировалось и теряло свою гомогенность. Картина мира начинала пропускать в себя универсальные и глобальные смыслы. А вместо образа человека, состоящего из базовой дилеммы господина или раба, в ней начинал появляться образ «свободного человека», который ни над кем не довлеет и никому не подчиняется. Никому, кроме некоего незримого, трансцендентного императива, что давал о себе знать опять же лишь изнутри самого человека. Иными словами:

«Быв же спрошен, когда придет Царствие Божие, отвечал им: не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть». (Лк. 17: 20–21)

Новые смыслы и образы никогда полностью не вытесняли архаические, локальные дискурсы. И не могли вытеснить, ибо в массе своей люди всегда были склонны к привычным и понятным, закрепленным в традициях описаниям мира и самих себя. Мало кто мог и хотел до конца проследовать прочь из пещеры за платоновским философом. Новое и старое сосуществовало рядом, хотя и не слишком хорошо уживалось.

Однако случались такие исторические периоды, когда «внутренняя революция» с особенной интенсивностью заявляла о себе. О таком периоде говорил философ-экзистенциалист Карл Ясперс, называя его осевым временем. Полагая его важнейшей смысловой «осью» в становлении человечества. В это время, с VIII по III века до н.э., идут радикальные философские, религиозные и политические трансформации в разных регионах населенного мира: Индия, Китай, Иран, Греция.

Происходит действительно нечто революционное. Переступая границы устоявшихся местных верований и культов, в силу вступают отвлеченные глобальные идеи, активируясь не только в сознании отдельных просвещенных индивидов, но также в устройстве государств и целых империй. Возникают такие метафизические и этические конструкты, где человек представлен уже не родовым или племенным, но универсальным, ойкуменическим существом, как, например, в «Упанишадах», «Дао Дэ Цзине» или у греческих философов.

В то же время политические системы выходят за рамки архаического принципа «крови и почвы», практикуя основы интернационализма и веротерпимости, как, например, на огромной территории иранской династии Ахеменидов или в эллинистических царствах. Появляются и набирают влияние весьма широкие общественные дискурсы, где ориентация идет не на традицию семьи и рода, но на отвлеченную этическую идею — такую, как, например, арете у греков, виртус у римлян или жэнь в конфуцианском Китае.

В общем, если отмечать главное, что принесла «осевая» революция, то это индивидуализм в самоопределении и универсализм в смысловых горизонтах.

***

С одной стороны, «внутренняя революция» и ее проявления: гуманизм, права человека, ойкуменизм, универсальная мораль, — все это не знает объективного прогресса и последовательности. Как не знает и большой популярности. После «осевого» подъема следует угасание и возврат к пещерным, варварским временам. Сознание людей ретируется в «кровь и почву», в нарциссизм силового и аморального самоутверждения. Людям плохо даются отвлеченные смыслы, они недолго удерживаются на их высоте. Как прежде, так и теперь. И несомненно, это веская причина для разочарования в большинстве представителей человеческого рода. В их способности определять себя как «человечество».

Но с другой стороны, «внутренняя революция» оставляет неисчезающие последствия. Среди практически постоянной «войны всех против всех», которую друг с другом люди ведут от начала времен и по сей день, остается мысль и образ того, что можно было совсем по-другому. Даже в самом архаическом, пещерном сознании остается загнанная в самый темный угол мысль о том, что выход из пещеры существует. Да, такая мысль для «пещерных», то есть для обычных людей есть скорее казус, курьез, но в ней сохраняется возможность альтернативы.

«Внутренняя революция» по сути, и существовала, и существует как курьез обычного человеческого сознания. Как исключительный случай. В этом ее радикальное отличие от всякого рода традиционализма, который провозглашает: так было и так будет. Но «внутренняя революция» не дает обещаний и гарантий. И не может их дать. Курьез, нонсенс не может быть гарантирован.

Да, можно восторгаться великими проявлениями «внутренней революции» и хранить о них память — создавать в их честь правовые институты, религиозные конфессии и всемирные декларации. Однако все это не делает людей по умолчанию «революционерами», не выводит людей автоматически из их пещер.

Суть «внутренней революции» в том, что она случается именно «внутри» человека. Она есть акт трансценденции, а не следствие причастия к уважаемому институту или религии. Будь иначе — люди бы уже очень давно жили в мире, исполненном гуманности и эмпатии. Единственное, что может дать тот или иной правовой институт, религиозная этика или политика, направленная на всеобщее просвещение, — это постоянное напоминание, что человек может быть не только существом определенного рода и племени, но существом универсальным.

***

Мы проходим сейчас через те времена, когда отказывают или уже отказали практически все социально-культурные формы, так или иначе связанные с «внутренней революцией». Нет, они не исчезли, но на общественную среду они утратили влияние. Перестали быть авторитетом для среднестатистического индивида, по умолчанию к общественной среде приспособленного. Люди перестали получать прививки от своих «пещерных» паттернов. Какая-то часть общества, что и прежде была минимально вовлечена в цивилизованный социокультурный контекст, с азартом и удовольствием отбросила все его остатки и отдалась своему архаическому потестарному естеству. Право сильного и успешного. Большая же часть без особых осложнений адаптировалась к изменившемуся мейнстриму. Такие вещи, как гуманистическая эмпатия, интернационализм, право на жизнь и на свободу слова, недопустимость насилия и захвата чужих территорий, перестали восприниматься не только нормами совместного существования, но и просто чем-то ценным.

Как говорит коллега по «Новой газете», политолог и аналитик Елена Панфилова, практически каждый индивид испытывает сейчас повышенную тревогу от резко возросшей сложности своего контакта с миром, который в силу технологических изменений стал чрезвычайно дифференцированным, фрагментарным. Потому так

Впрочем, современные сложности контакта с миром не делают более сложными ни индивида, ни саму картину мира. Несомненное возрастание дифференциации социального и технического бытия людей не имеет ничего общего с усложнением и развитием их этической, эстетической и философской составляющей.

Это не та «цветущая сложность», о которой полтора века назад писал русский публицист Константин Леонтьев и в которой он видел критерий высшей точки развития цивилизации. Напротив, самосознание людей и их смысловые нарративы проходят сегодня стадию повсеместного упрощения вплоть до очевидной деградации. Цивилизация с ее веками создаваемыми институтами и ценностями сегодня находится в состоянии по меньшей мере потерянности, дезориентации.

Практически единственная ставка, которую цивилизация продолжает делать и в которую вкладывает все свои ожидания, это ставка на технологический прогресс. По сути, технологический прогресс абсолютизируется сегодня гораздо больше, чем во времена научных революций XIX — начала ХХ века.

Если тогда огромное место в сознании людей еще занимали социально-политические проекты и утопии, идеи просвещения, справедливости и свободы, то теперь технологическая идея остается единственным, что вызывает неподдельный интерес, надежду на будущее и что притягивает все сколько-нибудь значимые инвестиции.

Единственное, что при таком положении дел остается человеческому индивиду, — это становиться успешным потребителем и производителем технологического контента. Основным же востребованным качеством человеческого сознания и психики при таком положении дел оказывается способность к мобильности как условие своевременной адаптации к новым девайсам. Но поскольку девайсы эволюционируют и множатся неудержимо, то мобильность все больше оказывается тем единственным, что имеет значение.

***

Мобильность, порожденная усиленным технологическим потоком, захватывает индивида целиком и не оставляет ему ни времени, ни внутреннего ресурса на постановку этических и философских вопросов, на самопознание и самоконтроль. Что, в свою очередь, порождает феномен упрощенного сознания, в котором отклик идет преимущественно на самые архаические, фаталистические мотивы, не несущие в себе ни этики, ни философии, ни представления о субъектности человека.

Такое сознание гетерономно, а потому легко поддается внушению и заполняется сколь угодно хаотическими, бессвязными представлениями, если только они исходят из авторитетного источника. Критерий же авторитетности лежит в области, для современного упрощенного сознания наиболее понятной и демонстративной, — в области концентрированной власти и концентрированных технологических эффектов.

Как варвары древности больше всего почитали самые непредсказуемые явления природы, видя в них наиболее чистую эманацию необратимого фатума, так и новые варвары почитают все тот же фатум в лице самых неподотчетных политических вождей и самых не поддающихся потребительскому контролю технодевайсов.

***

Следует ли при всех этих настоящих условиях считать «внутреннюю революцию» более невозможной, гуманистическую идею — утраченной, а проект универсальной человеческой цивилизации — окончательно провалившимся? Совсем нет. Напротив, все вышеназванное уже очень давно не получало такой мощной мотивации и таких благоприятных условий для качественного скачка, для апгрейда.

Во-первых, когда внешние и некогда авторитетные институты «внутренней революции» терпят фиаско, это избавляет ее идеи и принципы от той успокоительной иллюзии, что стоит придать «высоким идеям» форму, институализировать их, как дело сделано и цель достигнута. Но это не так, ибо цель «внутренней революции» состоит в преобразовании внутренней природы самого человека, а не в построении «правильных» и стабильных социально-культурных нормативов. Самый живой и неотчужденный «революционный» процесс идет именно тогда, когда институты еще не созданы, а нормативы не закреплены.

Известно, что богословы всех без исключения христианских конфессий почитают наиболее одухотворенным и «чистым» именно тот период своей религиозной истории, когда никаких конфессий не существовало, а верующие пребывали в гонениях от властей и вели жизнь изгоев и эмигрантов. Это доинституциональный, «катакомбный» период, о котором христиане ностальгировали практически во все последующие и куда более благоприятные для веры времена.

«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить за Меня…» (Матф. 5:11)

Таким образом, и сегодняшний коллапс гуманности и универсальных принципов, гонение прав и свобод стоит принимать не за окончательную катастрофу, но за наиболее удачный момент для того, чтобы индивид перенес, перенаправил энергетическую и смысловую напряженность этих принципов и свобод внутрь себя самого, минуя всякое формальное посредничество, без ожиданий «лучших времен», которым, возможно, и вовсе не предстоит случиться на видимой линии исторического горизонта.

***

Кроме того. Люди, о которых еще недавно можно было сказать, что они представители современной цивилизации, в большинстве своем очень легко отстранились от ее основ, от универсальных и в целом гуманных представлений о человека и мире.

Некоторые — а возможно, многие — признали это с удовлетворением: «Мы всегда знали, что человек — это животное, верх пищевой цепочки! Все остальное — лишь пустые слова странных философов!»

Однако и в таком массовом повороте сознания нет катастрофы. Этот поворот не отменяет плоды просвещения, не закрывает мир универсальных идей. Лишь избавляет от иллюзии, которая была свойственна для еще недавних относительно «травоядных» времен, что просвещение и мир идей могут быть естественным всеобщим достоянием и что всякий человек есть по природе своей существо разумное и склонное к эмпатии. Очевидно, это оказалось не так, но это всегда и было не так.

Просто многим нравилось думать, что в силу «правильных» институтов и «правильных» слов, звучащих с высоких публичных трибун, человек окончательно «исправился» и покинул свои архаические «пещеры». Что история самоутверждающегося животного в целом закончилась. Наши времена показали, что если что и закончилось, так это иллюзия.

Цивилизованный мир модерна, просвещения и всеобщих прав человека на наших глазах сильно отъехал назад. Или, что называется, «вперед в прошлое». Европа оказалась подобна поздней, уже неповоротливой и уставшей Римской империи с агрессивными и жадными до добычи варварами вдоль границ.

USA, не имея в своей истории слишком далеких аналогов, успешно косплеит голливудский образ темного мегаполиса Готема с Джокером во главе. В общем, получился весьма показательный мультикультурализм.

Что же сейчас с теми, кто не выпал из цивилизации и ее принципов, с гуманистами? Самое время обратится туда, где эти принципы зарождаются, — к собственной, персональной связи с миром идей, к собственной просвещенности и этике. Не ожидая, что большинство людей будет понимать все это. Тем более не надеясь на признание в глазах большинства. Практиковать внутреннюю работу мысли и чувства, не оглядываясь на большинство.

Для гуманистов, для тех, кто мыслит человека универсальным образом, время демократии сегодня закончилось.

Не дать цивилизации исчезнуть внутри себя, не дать погаснуть «внутренней революции» — вот что много важнее и признания, и понимания. Собственно, это сейчас и значит «не потерять лицо».

Впрочем, такой путь вовсе не означает для гуманиста его безвыходного одиночества в социуме. Все же остается немало тех, других людей, кто не захотел возвращаться в «пещеры». И если теперь консолидироваться с другими, то уже точно не на основе совместной «крови и почвы», а на основе узнавания в них признаков той «внутренней революции», что известна по собственному живому опыту, по собственному трансцензусу.

Прежде, полтора века назад, представление об интернационале, о всемирном «братстве» имело в основе своей принадлежность к известному классу, к пролетариату, как самому загнанному в угол элементу общества, то сейчас в угол загнаны гуманисты, а гуманистов роднит лишь одно — их причастность к миру универсальных идей.

В нашей всеобщей истории уже давно не случалось таких времен, когда в основе связи между людьми стояли не интересы, не взаимные выгоды, а идеи. Одним словом, крайне интересные времена!

Но одного лишь безмолвного признания ценности мира универсальных идей и субъективного ощущения «внутренней революции» еще недостаточно. Любая без исключений революция требует проявленности, действия. Без этого она моментально гаснет, делается фантомом, фейком. Главное действие, обнаруживающее связь человека с миром идей, — высказывание. То, что было в начале, — слово. Или образ.

Выпускает свободу даже в такой мир, где, кажется, для нее больше нет места. И еще позволяет сохранить человеческое лицо даже в условиях абсолютной фатальности. Когда посланники восточного царя сказали горстке греков, обороняющих Фермопильский проход, «Наши стрелы закроют от вас солнце!», те ответили: «Будем сражаться в тени».

У древних греков было понятие, обозначающее, по их мнению, высший уровень значимости высказанного. Это понятие паррезии, и оно относилось к тем словам, что произносились в условиях очевидного риска за само их произнесение. Что и поднимало значимость. Одно дело, если говорить нечто против власти, когда она слаба или толерантна, а другое — говорить это, когда сильна и нетерпима к инакомыслию. Второе и будет называться паррезией. Впрочем, греки — при всей их философской и риторической культуре — не сводили рискованные высказывания к выражению простого недовольства и критике властей.

Суть паррезии в том, что она выражает внутреннее убеждение субъекта, персонально им усвоенную идею, которая сама по себе совсем не обязательно является критической, но с учетом по большей части бессубъектной и безыдейной реальности повседневного существования людей в отношении этого существования таковой она, как правило, и оказывается.

Паррезия относится в первую очередь к философскому и этическому измерению, а уже потом — к политическому. Классическим примером здесь выступает Сократ, в своих отвлеченных представлениях исходящий из собственного разума и уже вследствие этого оказывающийся в зоне политического риска.

Также паррезию вполне можно сопоставить с тем пониманием просвещения, что высказано в классической формулировке Иммануила Канта: «Быть просвещенным — значит иметь мужество пользоваться собственным разумом».

***

Сегодня не только времена разрыва цивилизации и кризиса универсальных идей, но и времена невероятных примеров паррезии и мужества человеческого разума. Не замечать этого — значит попасть под темное «обаяние» разрушительных потоков истории. Однако люди совершают свои высказывания. Некоторые платят за это жизнью, возвращаясь в самый эпицентр риска. Многие — телесной свободой, лишаясь ее за свои слова, но при этом утверждая свободу своего разума. Еще больше тех, кто предпочитает лишиться привычного, устойчивого образа жизни и уезжает туда, где слово не под запретом. Кроме того, время от времени происходят вспышки массовых проявлений паррезии, захватывающие такое количество индивидов, что, вероятно, можно говорить о феномене «народной паррезии»: Беларусь, август 2020-го, Российская Федерация, январь 2021-го, Иран, январь 2026-го.

Но — вспоминая греков — паррезия не сводится только лишь к прямому политическому протесту. Она находит себя в независимых гуманитарных науках, в исследованиях, в художественной литературе и драматургии. Она говорит языком философских категорий и языком метафор.

Да, риск репрессий присутствует в отношении создателей и академических трактатов, и театральных постановок, и картин, выставленных на обозрение в социальных сетях. Однако мир еще не полностью превратился в цифровой концлагерь с тотальным контролем. Даже в средоточии тех мест, где уже господствует «пещерная власть», все еще сохраняются зазоры свободы. И не за каждой высказанной нелояльной мыслью начинается немедленная охота. «Внутренняя революция» еще имеет возможности к своему проявлению. По крайней мере на сегодняшний день.

***

Нет смысла ожидать, что «внутренняя революция» в обозримом будущем выйдет на заметный общественный масштаб, универсальные принципы прорастут в политике, а паррезия станет влиятельным мейнстримом. Вероятнее всего, этого никогда не случится. Ожидать от большинства представителей человеческого рода вовлеченности в идеи, в этические вопросы — это в какое угодно историческое время стало бы пустой тратой времени. Разве что явится некий «бог из машины». Явится и объявит свободу и просвещение всеобщей нормой.

Что остается сейчас гуманистам, людям, вовлеченным в универсальное, в утопическое? Успеть сделать то, что еще возможно успеть в условиях «нашествия варваров». Сделать высказывание. Написать текст, произнести слово, создать образ, воплотить перформанс. Лучшего времени для всего этого уже не будет в обозримом будущем.

Да, можно спросить: а зачем все это при отсутствии перспектив? Затем, чтобы существование человека было «по сути», а не «такое себе».