И меч падет на головы невинных

В 1925 году на одном из заседаний СНК кто-то из наркомов нарисовал его портрет-карикатуру на фоне меча, подписав: «Ф.Дзержинский — меч пролетарской революции». Дзержинский рядом дорисовал трех человечков, держащих напильник, и тоже подписал: «А это Бухарин, Калинин и Сокольников, подтачивающие «меч».

Если сопоставить различные эпохи террора, можно удивляться, насколько терроризм в своих методах не дал никакого «прогресса». Еще у Торквемады были «концентрационные лагеря» под названием «домов покаяния», практиковалось истребление неугодной литературы, в инструкциях по подбору членов инквизиционных трибуналов было написано: в инквизиционные трибуналы надо назначать людей «чистой нравственности, магистров или бакалавров богословия». А у Дзержинского «карательный аппарат революционной власти должен представлять кристально-чистый институт народно-революционных судей», и чекисты должны «заботливо выбираться из состава партии и состоять из идейно-чистых и в своем прошлом незапятнанных людей».

Когда-то мать и духовник-ксендз отговорили будущего проводника коммунистического террора от пути католического священнослужителя. Но сущность, разумеется, была не в пути, а во всем душевном строе, в страстях неистового Феликса. У «рафаэлевски» красивого юноши Дзержинского в том же году внезапно произошел душевный переворот. Он писал: «Я вдруг понял, что Бога нет!»

Потом тоскующий по «красоте и справедливости» Дзержинский разъяснит сущность своей работы: 

Дзержинский был фанатик, но не наивный человек. Прошедший бесовскую школу подполья, грязи, тюрем, он, разумеется, не верил в существование пролетарских ангелов в образе чекистов, исправляющих заблудших сынов буржуазии. Вся его дореволюционная жизнь — все 11 лет тюрем и ссылок — к наивной вере не располагала.

«Самая грязная работа революции»

Есть у меня замечательная книжка «Чекисты. История в лицах» — шикарно, на мелованной бумаге изданная «Союзом ветеранов госбезопасности» в 2008 году (без указания тиража). «Издание основано на материалах альбомов, подаренных Ф.Э. Дзержинскому сотрудниками центрального аппарата ГПУ в день 5-й годовщины Всероссийской чрезвычайной комиссии при СНК РСФСР».

«Полученный опыт противоборства, — пишет в предисловии президент Союза В. Тимофеев, — привычно подсказывал им упрощенное решение вопроса, «революционным путем», крайней мерой по отношению к противникам: шпионам, террористам, диверсантам, «малосознательным» рабочим, «несознательным крестьянам» и, конечно, к членам «антисоветских» партий». Вглядитесь внимательно в их лица. Они нам говорят о гордости за принадлежность к ведомству безопасности, о вере в правоту дела, которому они служили».

Вглядимся. Вот — фото первоначальной коллегии, утвержденной Лениным: Дзержинский, Аванесов, Зимин, Кедров, Корнев, Ксенофонтов, Лацис, Манцев, Медведь, Менжинский, Мессинг, Петерс, Ягода.

«Подбор членов коллегии ВЧК, начальников Особых Отделов и чекистов-следователей Дзержинский начал вовсе не с какой-нибудь сентиментальной барышни Ульяновой, а совсем с других, примитивно-кровожадных, цинических, бесхребетных низовых партийных фигур проходимцев. Калейдоскоп имен — Петерс, Лацис, Эйдук, Ягода, Агранов, Атарбеков, Бела Кун, Саенко, Фельдман, Вихман, Бокий, — говорит о чем угодно, но только не о «жажде бесклассового, справедливого общества». Так пишет пристрастный человек, но — внимательный наблюдатель Роман Гуль.

В 1917 году зам наркома внутренних дел Мартин Лацис, переброшенный в ВЧК, о своих новых государственных задачах заявил так: «Все перевернуть вверх ногами!» И с простотой сформулировал философию террора: «ВЧК — самая грязная работа революции. Это — игра головами. При правильной работе полетят головы контрреволюционеров, но при неверном подходе к делу мы можем проиграть свои головы… Установившиеся обычаи войны, выраженные в разных конвенциях, по которым пленные не расстреливаются и прочее, все это только смешно: вырезать всех раненых в боях против тебя — вот закон гражданской войны».

И еще, буквально повторяющее сказанное Дзержинским. Многократно цитируемое, что отличает ЧК от всех на свете тайных полиций: «Это не следственная комиссия, не суд и не трибунал. Это боевой орган, действующий по внутреннему фронту. Он не судит врага, а разит. Не милует, а испепеляет всякого. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал словом и делом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого образования, воспитания, происхождения или профессии? Эти вопросы должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора».

А при обсуждении в Москве вопроса о прерогативах ЧК эти террористические положения Лациса еще более упростил другой чекист, некий Мизикин: «К чему даже эти вопросы о происхождении, образовании. Я пройду к нему на кухню и загляну в горшок, если есть мясо — враг народа, к стенке!»

Они чувствовали свою правоту. И свое право — на всё.

Среди головки ВЧК знаменит и неудавшийся «венгерский Ленин», коммивояжер Бела Кун. Ему вместе с чекистами Фельдманом и Раисой Залкинд, прославившейся под псевдонимом Землячка, Дзержинский в 1920 году поручил «советизацию» освобожденного Крыма.

Бела Кун выдумал следующий способ массовых казней. Под угрозой расстрела он приказал на территории Крыма всем военнослужащим и военнообязанным разгромленной Белой армии явиться на регистрацию. По составленным полным спискам Бела Кун и начал расстреливать. 28 ноября 1920 года «Известия временного севастопольского ревкома» опубликовали первый список расстрелянных — 1634 человека, 30-го — второй список: 1202 человека. За неделю только в Севастополе Бела Кун расстрелял более 8000 человек, а такие расстрелы шли по всему Крыму, пулеметы работали день и ночь. Кстати, здесь на массовых казнях отлично «поработал» комендант Крымской ЧК, будущий покоритель Северного полюса Иван Папанин.

Максимилиан Волошин, своей славой поэта и мага внушавший и красным, и белым какой-то священный ужас и поэтому выживший в Крыму и при белых, и при красных, красноречиво описал в 1921 году то, что творили сумасшедший венгерский коммунист Бела Кун и его любовница Розалия Землячка:

Собирались на работу ночью. Читали
Донесенья, справки, дела.
Торопливо подписывали приговоры.
Зевали. Пили вино.
С утра раздавали солдатам водку.
Вечером при свече
Выкликали по спискам мужчин, женщин.
Сгоняли на темный двор.
Снимали с них обувь, белье, платье.
Связывали в тюки.
Грузили на подводу. Увозили,
Делили кольца, часы.
Ночью гнали разутых, голых
По оледенелым камням,
Под северо-восточным ветром
За город в пустыри.

Загоняли прикладами на край обрыва.
Освещали ручным фонарем.
Полминуты работали пулеметы.
Доканчивали штыком.
Еще недобитых валили в яму.
Торопливо засыпали землей.
А потом с широкою русскою песней
Возвращались в город домой.
А к рассвету пробирались к тем же оврагам
Жены, матери, псы.
Разрывали землю. Грызлись за кости.
Целовали милую плоть.

Бела Кун сам предложил Волошину ознакомиться со списком осужденных, великодушно вычеркнул из него фамилию поэта и затем пригласил его принять участие в составлении окончательного списка — выбрать для помилования одного человека из каждого десятка.

В мае 1921 года в Крым была направлена комиссия ЦК и СНК РСФСР. Кун и Землячка были отозваны.

Бела Кун пошел в Коминтерн, был арестован и расстрелян в 1937-м. Землячка была первой женщиной, награжденной (в 1921 году) орденом Красного Знамени. Стала зампредом Совнаркома СССР; умерла в почете, похоронена в Кремлевской стене.

В этом же ряду самых страшных палачей Крыма — чекист Ефим Евдокимов, начальник особой «Крымской ударной группы», занимавшейся уничтожением пленных белогвардейцев, несмотря на официально обещанную амнистию. «Во время разгрома армии генерала Врангеля в Крыму тов. Евдокимов с экспедицией очистил Крымский полуостров от оставшихся там для подполья белых офицеров и контрразведчиков, изъяв до 30 губернаторов, 50 генералов, более 300 полковников, столько же контрразведчиков и в общем до 12 000 белого элемента, чем предупредил возможность появления в Крыму белых банд». Комфронта Фрунзе наложил резолюцию: «Считаю деятельность т. Евдокимова заслуживающей поощрения. Ввиду особого характера этой деятельности проведение награждения в обычном порядке не совсем удобно».

За проделанную работу т. Евдокимов был представлен к ордену Красного Знамени: Награждение прошло «закрытым указом».

В 1938 году Евдокимов был арестован, 2 февраля 1940 года расстрелян. Реабилитирован и восстановлен в партии.

Вся эта сеть террористов Дзержинского заканчивалась безвестными, но не менее жуткими фигурами. Какой-то полтавский чекист «Гришка-проститутка», одесский чекист по кличке Амур, туркестанский чекист, бывший цирковой артист Дрожжин, екатеринославский безграмотный чекист Трепалов, ставивший против фамилии непонравившихся ему арестованных «рас», что означало «в расход», никому неведомая бакинская «чекистка Любка», «чекистка Зинка» из Рыбинска…

За этими фигурами стоят уже совершенно молчаливые статисты — палачи-китайцы и отряды латышей, причем о последних не кто иной, как сам Петерс, пишет, что большинство из них «не понимало русского языка».

В отличие от многих из товарищей, он был искренен и ни у кого не повернется язык обвинить его в том, что он что-то украл. Чекистов-взяточников, если их ловили, безжалостно расстреливал; у чекистов, изменивших женам, удерживал алименты из зарплаты. Но те, кто расстреливал невиновных или выбивал из арестованных признания, не слышали от него даже мягкого упрека.

После гибели царской семьи Горький умолял Ленина (тот будто бы соглашался) покончить с бессудными убийствами. Но тут же Петерс приказал ЧК казнить великих князей, заключенных в Петрограде, включая безобидного Николая Михайловича, известного историка. Великих князей избили (некоторых пришлось вынести на расстрел на носилках), раздели догола и расстреляли.

Орденами Красного Знамени «за активную борьбу с контрреволюцией» Петерса и Лациса наградили только в 1927-м, уже после смерти Дзержинского.

Эмигрант, юрист и писатель Алексей Александрович Гольденвейзер в мемуарах «Из киевских воспоминаний» писал: «Будучи не в силах изменить что-либо в военном отношении, Петерс и Лацис стали отыгрываться на внутреннем враге. Однажды утром газеты вышли с бесконечно длинным, столбца в два, списком расстрелянных. Их было, кажется, 127 человек; мотивом расстрела было выставлено враждебное отношение к советской власти и сочувствие добровольцам. В действительности, как выяснилось потом, коллегия чрезвычайки, усиленная Петерсом, решила произвести массовый расстрел и выбрала по списку заключенных всех, против кого можно было выставить хоть что-нибудь компрометирующее. <…> Действительное число расстрелянных не ограничивалось приведенным в газетах списком. В самый последний день перед уходом большевиков в Чека расстреливали уже без всякого учета и контроля».

Сам Петерс был расстрелян в 1938-м — «как участник контрреволюционной организации». Реабилитирован.

Но лечился в Швейцарии…

В июле 1918-го после убийства германского посла Мирбаха, когда Дзержинского на два дня захватили эсеры, у него случился такой тяжелый припадок, что, как только его выпустили и эсеров уничтожили, он подал в отставку.

Той же осенью Дзержинский обрил голову и с фальшивыми документами на имя польского гражданина Юзефа Доманьского поехал в Швейцарию к жене и сыну. Только после отдыха на озере Лугано он кое-как поправился и вернулся в Россию на свой пост. (Когда швейцарцы выдворили советскую миссию из Берна, жена и сын, Зофия и Яцек, поехали вслед за ним в СССР.)

Загадочная поездка Дзержинского в Швейцарию, кстати, либо вовсе не упоминается в его многочисленных биографиях, либо упоминается вскользь, мимоходом. Так и мы здесь просто отметим: пламенный борец с буржуазией через всю Европу съездил на лечение в швейцарский пансионат из нищей страны — и всё. Поставим точку. Безо всякого морализаторства.

Дзержинский тем временем еще теснее сблизился со Сталиным. Летом 1920-го, в разгар советско-польской войны, Дзержинские жили на даче под Харьковом вместе с четой, тогда очень близкой к Сталину, — Демьяном Бедным и его женой. Красная армия выжимала поляков с Украины и гнала их до пригородов Варшавы; в июле 1920-го Сталин обещал Ленину блестящую победу:

«Теперь, когда мы имеем Коминтерн, побежденную Польшу, было бы грешно не поощрять революцию в Италии и в таких еще не окрепших государствах, как Венгрия, Чехия. Короче: нужно сняться с якоря и пуститься в путь, пока империализм не успел еще мало-мальски наладить свою разлаженную телегу».

Напомню, что в гимназии юный Феликс вовсе «не показал высоких результатов». Не зная русский язык, два года просидел в первом классе и по окончании восьмого выпустился со свидетельством, в котором оценка «хорошо» стояла только по Закону Божьему. Но и эти знания ему не пригодились: скоро, повторяю, Дзержинский пришел к выводу, что Бога — нет.

Кстати, по оценкам некоторых историков, с 1918-го до конца 1930-х в ходе репрессий против духовенства было расстреляно либо умерло в местах лишения свободы почти 42 000 священнослужителей. Схожие данные по статистике расстрелов на основе архивных материалов приводит Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет : только в 1918 году было 30 000 «церковных» расстрелов.

Министром образования Польши Дзержинский не стал, поражение Красной армии на Висле покончило с этими мечтами. И Феликс остался на боевом посту в Москве.

В марте 1921 года Совнарком сократил финансирование ЧК на четверть; в ноябре ее компетенция сузилась до «чисто политических задач», Ленин поручил Каменеву и Дзержинскому подыскать для ЧК менее репрессивные функции. Ильич решился на это нехотя — его побудили смягчить режим чисто экономические обстоятельства.

«Был человеком взрывчатой страсти»

Дзержинский не ходил в кино (единственный фильм, который он смотрел, был «Похороны Ленина», снятый по его распоряжению). Несмотря на это, он стал председателем кинематографического клуба; безо всякой иронии его избрали и председателем Общества межпланетных отношений.

Как и Сталин, он не любил оставлять даже малейших деталей вне своего внимания. Любая мелочь — безбилетники в поездах, коробки, в которых обнаруживалось не 100, а 85 спичек, и т.д. — волновала его ничуть не меньше, чем экономическая разруха.

Троцкий вспоминал: «Дзержинский был человеком взрывчатой страсти. Его энергия поддерживалась в напряжении постоянными электрическими разрядами. По каждому вопросу, даже второстепенному, он загорался, тонкие ноздри дрожали, глаза искрились, голос напрягался, нередко доходя до срыва».

20 июля 1926 года на пленуме ЦК, посвященном состоянию экономики СССР, Дзержинский (по совместительству занимавший пост председателя Совета народного хозяйства) выступил с двухчасовым докладом. Докладчик раскритиковал Георгия Пятакова, назвав его «самым крупным дезорганизатором промышленности» за фальсификацию статистики, и Льва Каменева, которого обвинил в том, что тот не работает, а занимается политиканством.

Из доклада: «Если вы посмотрите на весь наш аппарат, если вы посмотрите на всю нашу систему управления, если вы посмотрите на наш неслыханный бюрократизм, на нашу неслыханную возню со всевозможными согласованиями, то от всего этого я прихожу прямо в ужас. Я не раз приходил к Председателю СТО и Совнаркома и говорил: дайте мне отставку, нельзя так работать!»

Дзержинский выступал за развитие частной торговли, требуя создать для нее благоприятные условия. Но благосостояние деревни его волновало больше. Он выступал за мелкобуржуазное село, при этом индустриализацию любой ценой называл «антисоветской бессмыслицей». Дзержинскому, конечно, повезло. Вскоре за подобные взгляды карать стали беспощадно.

Во время доклада Дзержинскому стало плохо. Ему помогли сойти с трибуны, уложили на диван, дали лекарство, а затем отправили домой. Дзержинский пошел по коридору, отказавшись отдать портфель.

Человек, требовавший забальзамировать тело Ленина и пробивший идею Мавзолея, удостоился чуть меньшего почета. В клубе ОГПУ в стеклянной витрине был выставлен облаченный в служебный мундир муляж Дзержинского, сделанный на основе посмертных слепков его лица и рук. Культ Дзержинского превратился в один из столпов советского полицейского режима.

«Картину маслом» подпортил Сталин. В июне 1937-го, выступая на печально знаменитом заседании Военного совета, вождь нагнал на присутствующих в зале несказанный ужас:

«Есть у вас еще другая, тоже неправильная ходячая точка зрения. Часто говорят, в 1922 году такой-то голосовал за Троцкого. Тоже неправильно. Человек мог быть молодым, просто не разобрался, был задира. Дзержинский голосовал за Троцкого, не просто голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист, и всё ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось… Самое лучшее — судить о людях по их делам, по их работе. Были люди, которые колебались, потом отошли, отошли открыто, честно и в одних рядах с нами очень хорошо дерутся с троцкистами. Дрался очень хорошо Дзержинский».

Готовы к дальнейшему использованию

Сейчас Дзержинский по-прежнему в «Музеоне», в парке, куда в свое время свезли со всей Москвы ставшие на какое-то время ненужными памятники — два десятка Лениных, Сталина, Брежнева, деятелей масштабом поменьше. Содержатся они хорошо, и это, я считаю, правильно. Кто хочет возложить цветы, пожалуйста. Остальные — могут прийти, чтобы ужаснуться. Но в ряду этих нелепых истуканов памятники Сталину и Дзержинскому суть — символы времени, которое так хочется вернуть, времени, когда, как в трамвае из анекдота, одни сидят — другие трясутся.

Но ни о чем это свидетельствовать не будет. Ясно, что единственная группа населения, настойчиво пробивающая возвращение памятника, — это сотрудники ФСБ (наследники ВЧК), и установка Феликса на прежнем месте скажет только о росте их влияния на жизнь страны.

С нетерпением жду, когда станет возможным проведение пешеходной экскурсии по центру Москвы — «Здания ВЧК (ОГПУ-НКВД-КГБ-ФСБ) как символ страны, поднявшейся с колен». Целый городок, растекшийся по улицам и переулкам вокруг «Детского мира». И чтобы экскурсовод назвал все даты, чтобы стало ясно, как росли наши «внутренние органы», как мужали, как обустраивались. Как все больше не хватало им места для неусыпной деятельности — на благо народа, конечно. А страна, нищая, голодая, напрягаясь из последних сил, все отдавала им.

Сам же Дзержинский был уверен, что заслуги его организации перед страной велики и нуждаются в прославлении. Правда, почему-то — секретном.

«Учитывая необходимость подбора материалов, которые полностью и со всех сторон осветили бы многогранную работу ВЧК, обращаемся ко всем старым чекистам с просьбой заняться составлением воспоминаний, охватывая в них не только работу органов ВЧК в разных ее направлениях, но и политическую и экономическую работу, сопровождающую описываемые события, а также характеристики отдельных товарищей, принимавших активное участие в той или иной работе как из числа чекистов, так и местных партийцев вообще.

Все составленные таким образом материалы считаются совершенно секретными, пишутся от руки, на машинках не перепечатываются и в подлинниках (не оставляя у себя копии) направляются через фельдъегерский корпус лично, непосредственно в адрес зам. пред. ОГПУ Г.Г. Ягоды.

Ф. Дзержинский. Москва. 13 марта 1925 г.».

В 1938-м Ягоду расстреляли. Не реабилитировали.

Возвращаться — плохая примета?

История, как бы кто ни старался, существует и не врет в результате.

Так получилось, что я был одним из последних, выступавших с подножия «железного Феликса» 21 августа 1991 года на митинге, посвященном защите свободы печати, и помню, как появился на нем Александр Николаевич Яковлев, как под овации тысяч москвичей сказал он, что члены ГКЧП «только что» бежали из Москвы, но надо быть стократ внимательнее, чтобы такая же шпана не слетелась на освободившееся место.

Но все-таки слетелась. Сначала потихоньку были восстановлены все функции старого КГБ. Родилось и много новых. Только вот статуи на Лубянской площади все не было, а без нее неуютно как-то.

Все же придется сказать, что Дзержинский такого сделал для России, кроме того, что создал и возглавил самую страшную в истории человечества карательную систему? Он (не врут энциклопедии) действительно был верным соратником Ленина, фанатично служил делу, которое считал справедливым, считал возможным защищать его, не оглядываясь на жертвы. 

Зато какую страну построили! Каких людей воспитали!

Неизвестный мне коммунист в Думе когда-то проговорился: возвращение на Лубянку Дзержинского «будет подчеркивать эпоху в жизни нашего государства». Выделим жирным шрифтом: все они и сами понимают, что в «эпохе» было важным, определяющим, а что так, попутные дела. Впрочем, есть и более серьезные резоны. Депутат-коммунист Харитонов еще в 2000 году сообщил, что сотрудники ФСБ без памятника Дзержинскому на Лубянской площади «чувствуют себя беззащитными». Это, конечно, довод.

Вместо послесловия

Однажды (еще в 2017-м) мой друг, профессор-философ Алексей Алексеевич Кара-Мурза, прислал мне ссылку на свежий номер газеты «Звезда» из города Узловая Тульской области. В Узловой, оказывается, местная интеллигенция провела круглый стол по случаю столетия начала Февральской революции, и на этом круглом столе было «высказано отношение к опубликованным в российской печати мнениям Александра Солженицына, Алексея Кара-Мурзы и других о причинах, характере, итогах и уроках Великой революции 1917 года в России». Самоироничный Кара-Мурза ощутил понятный прилив гордости, узнав, что его слава достигла столь дальних пределов, я же обратил внимание на пессимистический вывод редакционного отчета: «Участники дискуссии сошлись во мнении: слишком мало времени прошло, чтобы делать исторические суждения».

«В Узловой живут люди рассудительные и осторожные. И как там повернется дело дальше, еще не знают, — писал я в 2017 году. — Слишком мало времени прошло — сто лет всего».

Зато совсем недалеко, в той же Тульской области, судя по всему, никаких затруднений с историческими оценками не испытывают. Во всяком случае, на попавшейся мне упаковке клубничного джема адрес изготовителя обозначен: Ленинский район, улица Октябрьская. Согласитесь, дискутировать в таком районе и на такой улице не о чем и не к чему.

В то же время ни в Москве, ни в Петербурге нет памятных знаков, связанных с деятельностью ни одного из членов Временного правительства 1917 года. Не увековечена память ни одного из дореволюционных председателей Государственной думы первого нашего парламента. А. Кара-Мурза, тогда президент Фонда «Либеральное наследие», перечисляет: «Сергей Муромцев, профессор, умер в 1910 году, в последний путь его провожали двести тысяч москвичей, и это единственный председатель Государственной Думы, который похоронен как подобает, на новом участке Донского кладбища. Но туда сейчас никто не ходит. Председатель Второй Думы Головин расстрелян в 1937 году, закопан вообще неизвестно где, то ли в Бутово, то ли в Коммунарке, могилы нет. Председатель Третьей Думы, Николай Алексеевич Хомяков, сын знаменитого славянофила Алексея Степановича Хомякова, выдающийся человек. Я нашел его могилу в Дубровнике. Я знал, что он там похоронен на православной части кладбища, но оно сильно пострадало во время войны, никто не озаботился хотя бы приподнять обелиск, теперь мы этим занялись. Могила Гучкова на «Пер-Лашез» в Париже утеряна. Это тот Гучков, который принимал отречение Николая, и был потом военным министром Временного правительства. Наконец, могила Родзянко, последнего председателя Думы. Сейчас удалось организовать мероприятия в Белграде, где он похоронен. Заместитель председателя Первой Думы князь Долгоруков умерщвлен в 1951 году во Владимирском централе. Ему уже около девяноста лет было. Его СМЕРШ захватил в Праге, обвинил в пособничестве фашистам, хотя он как раз был в антифашистском подполье, привезли во Владимирский централ, замучили там, сбросили в братскую могилу и засыпали растворителем. Как они со всеми поступали. Так вот, наш фонд с помощью депутатов, у нас тогда еще были свои депутаты, добились того, что были подняты материалы КГБ, нашли примерное место и установили закладной камень Петру Долгорукову и всем замученным. Оказывается, еще в конце 80-х было решение Владимирского совета о том, что надо поставить памятник жертвам репрессий, и мы нашли эту неотмененную резолюцию — через тридцать лет».

И — восемь тысяч (посчитан минимум) памятников только одному Ильичу. Неисчислимое количество населенных пунктов, улиц и площадей его имени и имени его соратников.