Новый русский стиль

«Путинский стиль»

Хотя нахождение Путина у власти скоро подберется к сталинским 29 годам, официальный стиль последних лет как будто все еще ускользает от окончательных твердых определений. Возможно, будущим историкам по прошествии времени станет проще определить его основные черты, нам же остается наблюдать за этой весьма неразборчивой картиной в режиме реального времени. Впрочем, ни одна эпоха на самом деле не монолитна, и с Россией Владимира Путина за последние четверть века случилось немало трансформаций. Последняя из них началась четыре года назад, и официальный стиль страны за это время, как кажется, изменился наиболее явно. Впрочем, причиной этих изменений стали не какие-то глубинные процессы, которые можно было бы назвать «возрождением» русской культуры, а такие гораздо более банальные вещи, как милитаризация общественного и культурного пространства, разрыв культурных связей со странами Запада и декларативное предпочтение всего «русского» (или «российского», кто их разберет). Иными словами, своего, родного, отечественного, а не «импортированного» с Запада.

Пресловутый «путинский стиль», как давно замечено, отличается своей противоречивостью: 

Многие даже склонны видеть в этом постмодернистский характер российской власти, и пусть в этом, пожалуй, есть какая-то часть правды, нельзя сказать, что эта догадка в полной мере объясняет сам феномен: в конце концов, любое современное общество имеет постмодернистский характер, если принимать на веру, что мы все еще живем в мире постмодерна. Но это все пространство теоретических заключений и оценок, сейчас же нас больше волнует, что в последние годы происходит с «путинским стилем» в практической сфере и что может случиться с ним ближайшем будущем.

«Не знаю, как перевести»

По-видимому, эстетическая сторона действительности не входит в число приоритетных для нынешней российской власти (это вам не История Отечества), поэтому серьезно взяться за категорию «стиля» у нас решили только в прошлом году. Так, советник президента по вопросам культуры и искусства Елена Ямпольская прошлой весной подняла вопрос о создании «нового российского визуального стиля» и возглавила соответствующий совет по его формированию при национальном центре «Россия» (наследнике главной государственной выставки последних лет, проходившей на ВДНХ). Среди основных задач совета Ямпольской были названы «противодействие чрезмерной латинизации городского пространства и трансляция традиционных ценностей через визуальный язык». До некоторой степени новой идеей в этом проекте оказалась «борьба с латинизацией», и, надо отметить, она стала наиболее простой и стремительной в реализации: с 1 марта этого года вступил в силу закон, обязывающий использовать только русский язык в вывесках, указателях, табличках, сайтах и так далее.

Эта мера, по-своему воплотившая мечты адмирала Шишкова и других участников «Беседы любителей русского слова», несомненно, изменит облик российской повседневности, но есть подозрение, что ироническое отношение главного русского поэта, высказанное в «Евгении Онегине» («Шишков, прости, не знаю, как перевести»), окажется более типичной реакцией на этот закон. Впрочем, пока и сам совет Ямпольской, кажется, далек от идеальной «языковой чистоты», ведь в названиях всех пяти рабочих групп, из которых он состоит, есть ласкающее русское ухо слово «дизайн» («Промышленный дизайн», «Коммуникационный дизайн»), а одна из них предлагает даже более изощренную конструкцию — «Визионерство и концепт-дизайн». Но, видимо, это тот случай, когда пушкинское «не знаю, как перевести» пришло на ум и участникам совета.

Другая первостепенная задача совета Ямпольской — «трансляция традиционных ценностей через визуальный язык» — представляется, пожалуй, более трудной в реализации. Громкие слова про «новый образ России», «национально ориентированную среду с охватом на 360 градусов» (цитата из прошлогодней Ямпольской), как всегда, звучат очень грозно и пафосно, но есть ощущение, что для воплощения этих мечтаний потребуется нечто большее, чем запрет на использование латиницы и англицизмов в вывесках. Пока, согласно отчетам с трех заседаний совета, его приоритетными задачами являются «создание национальной цветовой палитры, национального семейства шрифтов и разработка детских игровых площадок, оформленных на основе образов народных промыслов». Среди первых результатов — планируемое открытие к июню 2026 года детской игровой площадки размером в 600 кв. м в стилистике дымковской игрушки рядом с Тульским кремлем. Кажется, это именно то, чего так ждали российские дети после блокировки платформы Roblox.

Стать госдизайнером за 4 часа

Что касается успехов в области «национальной цветовой палитры и национального семейства шрифтов», то, как говорится, поживем — увидим, но не будем удивляться, если вдруг в недалеком будущем все вывески и названия в стране будут вынуждены перейти еще и к одному шрифту и цвету — разумеется, «национальному» и «традиционному».

Впрочем, разного рода «дизайном» для современной России занимается не только совет Ямпольской, но и другие организации. Например, мастерская управления «Сенеж», работающая при президентской платформе «Россия — страна возможностей», специализируется (кроме всего прочего) на так называемом «государственном дизайне». Мастерская «Сенеж» в целом описывается как «центр дополнительного образования для подготовки управленцев», а своей главной задачей называет «развитие национального актива страны — лидеров». Одно из главных направлений мастерской — уже упомянутый «государственный дизайн», руководителем которого является дизайнер Вячеслав Правдзинский. До создания мастерской в 2024 году он около десяти лет занимался благоустройством и оформлением Удмуртии, работая напрямую с главой региона Александром Бречаловым. Правдзинский — давний и убежденный государственник, выступающий за дизайн для «эффективного государства, где каждая деталь работает на удобство и безопасность людей». В своем интервью 2024 года он даже всерьез говорит о необходимости создания министерства дизайна. По-видимому, его мастерская госдизайна в «Сенеже» и есть своего рода проект такого министерства в зародыше. Об этом отчасти свидетельствует новость о том, что эксперты мастерской в скором времени планируют разработать обновленную стратегию госдизайна РФ до 2030 года. А еще любой человек, заинтересовавшийся темой, может пройти онлайн-курс «дизайн для государства» на сайте мастерской «Сенеж», который длится всего 4 часа. Вероятно, начать заниматься госдизайном при желании может каждый.

Вообще, может показаться, что слово «дизайн» для мастерской управления «Сенеж» играет такую же роль, как почти омонимичный термин «дазайн» (вот-бытие) для немецкого философа ХХ века Мартина Хайдеггера. 

И, в общем-то, с этим даже не хочется спорить, потому что внешний вид и оформление вещей и пространств действительно имеют огромное влияние в современном мире, — но вот так ли здесь необходимо государство?

Разумеется, цель Вячеслава Правдзинского и других деятелей такого рода совсем не в том, чтобы создать что-то действительно новое, что могло бы радикально изменить облик повседневности (как, скажем, удалось пионерам советского дизайна 20-х годов прошлого века); главная цель современных «госдизайнеров» в том, чтобы внушить всем нам простую идею: государство у нас отвечает за все — от «военных спецопераций» до логотипов и сувениров.

Но сколько бы слов про «традиционные ценности», «локальную идентичность» и «культурный код» ни было набросано вокруг всевозможных предметов, которые будут появляться в эти годы под вывеской «госдизайна», важно помнить: ничего специфически русского, традиционного или народного в них нет и не будет. Вернее, те авторы, что создавали прежде проекты с опорой на традиции и локальную идентичность, будут делать это и впредь, вне связи с приставкой «гос»; те же, кому эта приставка оказалась нужна для соответствия реалиям современной России, будут, как и раньше, производить нечто типовое, усредненное и условно «традиционное», почти никак не связанное с настоящими традициями и культурой собственной страны.

Тренд на кокошники и военный стиль

Любопытно, что одно из самых популярных явлений в России сегодня, которые можно отнести к дизайну, возникло почти помимо какого-либо государственного участия. Это явление — тренд на кокошники, распространившийся среди поколения двадцатилетних и младше во многом благодаря вирусной популярности песен Надежды Кадышевой в соцсетях. Причем, как часто бывает с молодежными трендами, этому можно найти множество рациональных объяснений, но ни одно из них не будет до конца правдивым. И поэтому, хотя Владимир Путин прошлой осенью с удовлетворением отметил, что молодые девушки стали ходить в бары в кокошниках, видеть в этом какой-то особый патриотизм и даже глубокую связь со своей культурой было бы наивно. Просто в какой-то момент времени значительному количеству молодых людей этот визуально-музыкальный набор (Кадышева, кокошник, псевдорусский фольклор) стал казаться иррационально привлекательным (лучше даже сказать — прикольным), и пусть в этом можно при желании усмотреть определенную связь с политической ситуацией, в этом явлении гораздо больше случайного и спонтанного.

Гораздо более заметной и устойчивой формой стиля современной России, чем дизайн или молодежные онлайн-тренды, стала городская скульптура. Связь государственной политики и скульптуры очень сильна исторически, поэтому, в отличие от дизайна, придумывать особую разновидность «государственной скульптуры» никому не требуется. Любая монументальная скульптура, предназначенная для городского пространства, не может быть установлена без одобрения властей. Если же установка происходит на частной территории, очевидно, что не каждая фигура может быть легитимна: так, скажем, многочисленные памятники Сталину продолжают спокойно появляться благодаря частным инициативам и не встречают никакого сопротивления, тогда как памятник атаману Краснову, установленный в середине нулевых в станице Еланской Ростовской области, в прошлом году был демонтирован после давней кампании против монумента одному из лидеров Белого движения, воевавшему на стороне нацистов во Второй мировой войне.

Установка монумента для любого государства — акт закрепления своей идеологии и версии истории, поэтому снос памятников на территории Украины (от Ленина до Пушкина) так болезненно воспринимается российской властью и пропагандой. Еще менее удивительно то, что в последние годы во многих российских регионах начали появляться памятники героям СВО. Особенно странно и неуместно выглядят эти монументы в сельской местности, где может не быть нормальной дороги (как в Ханты-Мансийском поселке Берёзово), но зато теперь есть типовой памятник из стеклопластика за 5 миллионов рублей. Схожие скульптуры появились в селах Забайкалья (Нижний Цасучей, Домна, Крымское) — и везде эти памятники, расположенные в тысячах километров от боевых действий, выполняют отнюдь не мемориальную (и уж точно не эстетическую), а исключительно пропагандистскую функцию: навязать населению убеждение, что вся страна — это фронт.

Кажется, подавляющее большинство памятников, появляющихся в последние годы России, так или иначе связаны с военной тематикой — войнами прошлого или же современной СВО. Не будем пытаться загадывать, как долго простоят эти монументы, но отметим в очередной раз, что та память о нынешней эпохе, которая останется следующим поколениям, определенно будет связана с образом войны. 

Полагаю, этот вывод о стиле нашей эпохи попадет в труды будущих историков.