«Что с того, что неживой»

Жил когда-то писатель Михаил Бубеннов. Жил, можно сказать, насыщенно: стучал на коллег, ненавидел евреев, боролся с безродными космополитами. Но и о книгах не забывал, и даже получил в 1948 году Сталинскую премию за первый том своего военного романа «Белые березки».

Сталинскую премию в те годы получил и писатель совершенно другого уровня, Виктор Некрасов, за повесть «В окопах Сталинграда». То, что она была опубликована, можно воспринимать как чудо, но она увидела свет и легла в основу литературного феномена, позже названного «лейтенантской прозой».

Бубеннова и Некрасова, опубликовавших свои вещи практически одновременно, можно считать двумя полюсами советской военной прозы: с одной стороны — плоский бесталанный официоз, с другой — страшная правда.

Дальнейшая судьба обоих писателей не задалась. Некрасов впал в немилость властей, был вынужден эмигрировать, а на его творчество в СССР был наложен строжайший запрет.

Бубеннов тоже не блистал. Он переборщил со стукачеством, безудержным пьянством и таким же безудержным прославлением Сталина и после смерти вождя оказался никому не нужен. Так и забыли бы писателя Бубеннова, если бы не эпиграмма, написанная то ли Твардовским, то ли Казакевичем, которая увековечивает пьяную драку двух сталинских лауреатов — Бубеннова со своим дружком Анатолием Суровым.

Суровый Суров не любил евреев,
Где только мог, их всюду обижал.
За что его не уважал Фадеев,
Который тоже их не обожал.
Но вышло так: сей главный из злодеев
Однажды в чем-то где-то не дожал,
И Бубеннов, насилие содеяв,
За ним вдогонку с вилкой побежал…

Прошли годы, и военную прозу стали забывать: и халтуру Бубеннова, и пронзительную, глубокую «лейтенантскую». Но начались новые боевые действия. И возникла потребность в новой военной литературе.

Любой вооруженный конфликт требует отображения и осмысления в культуре. Текущее столкновение с Украиной не является исключением. Но осмысление приходит не сразу, это долгий процесс. То, что повесть Некрасова появилась в печати в первые послевоенные годы, — это исключение из правила, чуть ли не единственное. Повесть Константина Воробьева «Это мы, господи!», которую он написал в подполье в 1943 году, так и не удалось опубликовать аж до 1986 года. Рассвет «лейтенантской прозы» пришелся на конец 50–60-х годов, то есть после войны прошло 15–20 лет.

Непосредственно во время боевых действий отображение войны в искусстве неизбежно приобретает характер пропаганды. Воюющее государство, особенно авторитарное, всегда крайне болезненно реагирует на альтернативные точки зрения. Всё обязательно должно изображаться в «правильном» ракурсе, а то придут «иноагенты» и такого понапишут… Да, в общем, уже и пишут. Поэтому некоторое время назад среди Z-патриотов начался лихорадочный поиск авторов «новой лейтенантской прозы». Именно «лейтенантской», так как создавать ее, по замыслу, должны не генералы, а те, кто «воюет на земле». Ну или хотя бы побывал на фронте.

И впрямь, без соответствующей литературы тому, что официально называется СВО, не хватает цельности образа. Страшно сказать, у нас до сих пор ни своего «Василия Теркина» не создано, ни «Жди меня». Нет такого литературного произведения, которым бы зачитывалась вся страна. «Нужны новые Теркины», — кричат литературные функционеры. Доходит до абсурда: в Севастополе поставили спектакль, в котором Василий Теркин становится «бойцом СВО».

Ну не мог спокойно Вася
Оставаться в стороне.
Плачут дети на Донбассе,
Слышен плач и в вышине.
Что с того, что заслужил он
Славу, почести, покой;
Что свое уже отжил он;
Что немножко неживой?

Сначала сделали ставку на стихи: собрали антологию «ПоэZия русского лета». Не взлетело, несмотря даже на бесплатный доступ через «Госуслуги». Тогда перешли к прозе. Пишущих на заданную тему, в принципе, уже набралось достаточно.

Это видно по рейтингам: писатели-«патриоты» в них — редкие гости. Существует небольшой набор популярных, а значит, коммерчески успешных имен — Симоньян, Проханов, Прилепин, Лукьяненко, для которых не жалеют сил и средств на продвижение и рекламу. Их новинки в рейтинги залетают, как любые распиаренные книги (и далеко не все они на тему СВО). На этом всё, больше никого нет.

Выходит, за пределы нишевой группы «патриотов» и мероприятий СПР творчество новых писателей — апологетов военных действий не вышло. Они и сами это понимают, периодически устраивая мозговые штурмы о том, кто же ставит палки в колеса «литературы об СВО».

Обвиняют в провале всех кругом, кроме себя: книжные сети, которые не хотят продавать «патриотическую» литературу, общество, которое поет, танцует и не осознает, что страна находится в крайне тяжелом положении, учителей, которые рассказывают детям не то, что требуется (а враги в это время не дремлют!), и так далее. «Федеральные сети не берут эти книги. Ни в одном магазине страны нет выделенного места для литературы об СВО», — жаловался в августе 2024-го главный редактор издательства «Вече» Сергей Дмитриев.

И, разумеется, хором просят господдержки.

С февраля 2022-го успело произойти многое. Во главе СПР встал испытанный кадр — Владимир Мединский, «великий уравнитель» писательских организаций. Магазины завалили томиками с буквой Z. Программы фестивалей и ярмарок включают Z-повестку в обязательном порядке. Авторы ходят по школам, рассказывая детям о «подвигах русского солдата в борьбе против украинского нацизма». Вручаются бесчисленные награды, между прочим, с нехилым премиальным фондом. Своих врагов они вроде выдавили прочь…

Но воз и ныне там. Четыре года длится февраль, а «новую лейтенантскую прозу» не читают — по очень простой причине. Она просто невероятно, потрясающе плохо написана. Бубеннов по сравнению с нынешними «творцами» — просто мастер пера.

Рецепт, по которому варится блюдо, состоит из нескольких ингредиентов, которые так или иначе повторяются практически в каждом Z-творении. И почти все эти же приемы представлены в госпропаганде. Иногда возникает впечатление, что некоторые Z-авторы специально смотрят ток-шоу Владимира Соловьева и затем переписывают особо яркие моменты.

Если уж сравнивать современных военных авторов с литературой СССР, то это, конечно, не «лейтенантская проза», а тексты, в основном публицистические, которые появлялись непосредственно после 24 февраля. Там сходство есть: патриотический пафос, единение народа, прославление подвига. Призывы Симонова и Эренбурга «Убей» вполне могут прозвучать (и звучат) и сейчас. Но ярость писателей и публицистов времен Второй мировой — это искренняя ярость против настоящего, беспримесного зла.

Попытки Z-писателей убедить читателя, что борьба идет за правое дело с великим злом, просты и незатейливы — например, для этого они могут называть украинских военных «бандерами», или вовсе «немцами», или «нацистами», иногда даже без кавычек.

Один из любимых приемов Z-писателей — выставить «хохлов» (не всех украинцев, а именно «хохлов», в их лексике — солдат ВСУ) в неприглядном свете. «Слава богу, что вы пришли! Слава богу! Зверюги эти… — Она (бабушка в одном из рассказов писателя Олега Роя) закатала рукав и показала свежий синяк на предплечье. — На днях брала воду у колодца, а тот меня хрясь кулаком, ведро отобрал, воды напился и в колодезь зашвырнул, насилу достала. Нормальный человек попросил бы: чи ж я не дала б? А этот… и яка его мать родила?»

Этого мало. Врага нужно показать неуклюжим и глупым. «Незалежные были, видать, не сильно опытные. Вышли к опорнику плотной кучей, около взвода. Да еще и встали там, на виду: наверное, старший группы распределял народ по позициям. Не успел. «Цыган» в момент поймал вражье войско в коллиматор, я выставил на дальномере триста пятьдесят…» (Андрей Огилько «О пленных Тарасах замолвите слово», опубликовано в Луганскинформцентре.)

Но при этом требуется не переборщить, а то выходит не борьба с мировым злом, а легкая прогулка. Поэтому обязательно надо упомянуть, что враг опасен (чаще всего через описание техники). И тут же пробросить, что мы их тем не менее бьем напропалую. «Парни, для информации. «Химарь» летит со скоростью две тире три тысячи кэмэ в час. Ну плюс-минус, смотря какая там ракета. Понял, да? До «немца» примерно будет 25, ну 35 кэмэ, смотря как страх потеряют, куда установку подтащат, мы их сейчас тоже щемим по полной…» (Максим Григорьев «На Запорожском направлении».)

В изложении Z-писателей военные действия часто описываются с этаким разудалым лихачеством и специфическими жаргонизмами — «птичка», «химарь», «бэхи», «двухсотые», «трехсотые». Это обязательно — смаковать военные детали, демонстрировать детальное знание оружия, навыки тактики и стратегии.

Очень распространен мачизм. Герои «массивные и мускулистые», старшие — мудрые, «повидавшие виды», и разговаривают они друг с другом рублеными фразами и мужественным матом (не всегда, но частенько), а с молодыми — случается, и грубо, но грубость та — сугубо во благо.

Кстати, о мачизме. Сравните две цитаты. Первая: «Вон та гора наша. Следующая за ней — Афган. И чтобы те из вас, кто попадет туда, не сдохли в первый же день, я буду драть вас три месяца подряд, не вынимая, двадцать четыре часа в сутки начиная с этой минуты…»

Вторая: «А пока вы — сырое тесто, мамкино желе, расплывающееся и бестолковое. И я буду драть вас в хвост и в гриву, днем и ночью, не вынимая…»

Первая цитата — из фильма Федора Бондарчука «9 рота» 2005 года. Вторая — из книги Дмитрия Филиппова «Собиратели тишины», 2024 год. Без, как говорится, комментариев.

«Некоторые были чуть ли не вдвое больше девушки, но она вытаскивала их из боя, спасая жизнь, утекающую из ран вместе с кровью, когда счет был буквально на минуты. В тот день она спасла двенадцать жизней. Но Ангелина не считала это подвигом. Это была ее работа» (из рассказов Олега Роя).

Z-прозаики изо всех сил пытаются убедить читателя, что это *** (они запрещенное для молчаливого большинства слово используют без ограничений) — причем *** народная, общая. Сопереживает нашим воинам и стар, и млад, и православные, и мусульмане, и мужчины, и женщины, и работяги, и интеллигенция. «Грузил гуманитарку. Подогнал минивэн к пункту «Озона», багажник распахнул. «Озон» ящики «зажал», сотрудник сканирует каждую упаковку носков, футболок. Минут двадцать. Жарко, душно, кондиционера нет. Очередь собралась человек десять, молодые и старые, русские и нерусские, с детьми и без… Что-то в атмосфере изменилось. А говорят — в Москве сплошь либералы и «нетвойняшки». (Андрей Лисьев «Не прощаемся!».)

И самое главное — уверенность в победе, даже когда все пошло вразнос. «Родионов круто обернулся и яростно выкрикнул вдогон: — Мой позывной — «Вожак»! Враг будет разбит! Победа будет за нами!» (Дмитрий Филиппов «Собиратели тишины».) «Командир полка, незаметно от «Кречета», сглатывает ком в горле и говорит, обращаясь к столбу черной пыли в зеркале заднего вида «Рыси»: — Мы не прощаемся! Не прощаемся, Херсон! Не прощаемся, правый берег!» (Андрей Лисьев «Не прощаемся».) Словом, «все цели СВО будут достигнуты».

В общем, из всего этого и следует главное различие «новой» и «старой» лейтенантской прозы. Тогда была литература. Сегодня — пропаганда. Пропаганда может быть частью литературы, может быть талантлива или бесталанна. Представленные образцы бесталанны. Может быть, авторы «прозы об СВО» хорошо умеют обращаться с автоматом — не видел, не знаю. Но с пером у них возникают очевидные проблемы. В лучшем случае мы видим современных Бубенновых, но никогда — Некрасовых, Бондаревых, Воробьевых, Быковых, как бы нас ни пытались убедить, что они уже появились. У нас пока что новая военная литература, увы, однополярная.

Нынешние Z-авторы, по сути, создают культ войны и агрессии. Они восхищаются ими. Это для них дивный новый мир, мир блеска и славы, чуть ли не Валгалла. Образы в этих текстах картонные, плоские, как мишени на стрельбище. Оно и понятно: человек здесь не важен. Важен именно подвиг — причем не настоящий подвиг, а лубочная картинка, на которую они пытаются ловить читателя, как рыбу на крючок.

И называть ее «новой лейтенантской прозой» придумал, видать, тот, кто старую не читал. Вся «лейтенантская проза» — она ведь о человеке в первую очередь. О людях, оказавшихся в условиях настоящего ада. Война там гибельна, ужасна. «Лейтенантская проза» — это глубоко антивоенная проза.

Может быть, через лет десять–двадцать кто-то из воюющих ныне русских и поведает об этом феврале честно и откровенно. Но это будут другие люди и другое время.