(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАЛИТИНЫМ АНДРЕЕМ СЕРГЕЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАЛИТИНА АНДРЕЯ СЕРГЕЕВИЧА.
24 августа 1939 года. Жители Берлина слушают последние новости из громкоговорителей. Фото: AP
(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАЛИТИНЫМ АНДРЕЕМ СЕРГЕЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАЛИТИНА АНДРЕЯ СЕРГЕЕВИЧА.
Берлин в середине 30-х годов ХХ века — один из самых комфортных, красивых и роскошных городов мира. Знаменитые рестораны Horcher и Kempinski были переполнены каждый вечер. В городских театрах под открытым небом шли оперы Вагнера, а на сцене в Volksbühne — пьесы о военных подвигах вермахта. В Дойче опера (Deutsche Oper) давали концерты Бетховена, Брамса, Баха и Верди, в Театр имени Шиллера можно было сходить на спектакли по текстам Гете. Культурная жизнь буквально кипела: Берлинская филармония готовилась к дебюту Герберта фон Караяна, в ночном клубе Club van Cultuur можно было услышать джаз, в городских парках днем шли хоровые фестивали «Гитлерюгенд поет», ночью — факельные марши.
Берлин еще долгие 10 лет будет городом-фейерверком, который никогда не спит, где роскошью сверкают витрины, а меню ресторанов поражают воображение.
Столица Третьего рейха — декорация нормальности, символ успеха и скорых побед.
Июнь 1940 года. Уильям Ширер (справа) в качестве корреспондента во время капитуляции Франции в Компьене. Фото: Википедия
Уильям Ширер берется за работу. Он беспристрастно, чуть отстраненно описывает в своих дневниках все то, что видит вокруг. Его материалы выходят в американской прессе, его голос звучит на радио CBS. Сухой стиль изложения Шиллер выбирает неслучайно — он прекрасно понимает, что в случае, если его «новости» из Берлина не понравятся цензорам рейха, он будет немедленно арестован. Обыски в их квартире проходят днем, когда никого нет дома. Тэсс обнаруживает следы обысков вечером, она начинает нервничать. Но агентам тайной полиции нужен как раз этот эффект: они разбрасывают по комнатам бумаги и вещи, чтобы американцы знали — за ними постоянно следят.
Опасаясь, что записи будут найдены при очередном тайном осмотре, Уильям Ширер сжигает часть своих дневников, а некоторые закапывает в саду. Спустя семь лет они лягут в основу его книги «Берлинский дневник», которая будет опубликована в США. «Berlin Diary» — хроника похорошевшего города, который утопил свои страхи, погромы, репрессии и войну в бокалах с шампанским.
«Насколько же изолирован мир, в котором живет сейчас народ Германии! Об этом мне напоминает просмотр вчерашних и сегодняшних газет. В то время как все вокруг считают, что Германия вот-вот нарушит мир, что именно Германия угрожает напасть на Польшу из-за Данцига, здесь, в Германии, в мире, который создают местные газеты, трактуется все ровно наоборот. Вот что заявляют нацистские газеты: это Польша нарушает мир в Европе; это Польша угрожает вооруженным вторжением в Германию.
«Польша? Будьте настороже!» — предупреждает заголовок в берлинской газете и добавляет: «Ответим Польше, охваченной бешеным желанием нарушить мир и права в Европе». Или заголовок в Der Ftihrer, ежедневной газете Карлсруэ, которую я купил в поезде: «Варшава угрожает бомбардировкой Данцига — невиданный всплеск польского сверхсумасшествия». Вы спросите: но не может же немецкий народ верить этой лжи? Может.
В этой тоталитарной системе, где слова потеряли свое значение, истиной становится все что угодно просто потому, что так говорит пресса. Любое правительство, когда-либо начинавшее войну, старалось убедить свой народ в трех вещах: 1) что правота на его стороне, 2) что война ведется исключительно в целях защиты страны, 3) что оно уверено в победе. Конечно, и нацисты стараются вбить это в сознание своих граждан. Определенно никогда в новейшей истории — с тех пор как пресса, а позднее и радио сделали теоретически возможным для большей части человечества узнавать обо всем, что происходит в мире, — ни один великий народ не был так оболванен, так бессовестно обманут, как немцы, живущие при этом режиме».
А что же на самом деле думает великий народ, спрашивает себя Ширер. Вечерами он заглядывает в отель «Адлон» на Unter den Linden, где в роскошном ресторане собираются дипломаты и журналисты. В меню — лучшие австрийские шницели, свежая форель, пиво. Он заходит в кафе «Кранцлер» на Potsdamer Platz, где подают лучший в Берлине лимонный торт и свежесваренный кофе. Уильям заглядывает в знаменитый Траубе (Traube) — винный погребок с живой музыкой. Публика весела и беззаботна, нация переживает подъем. Ночью он возвращается домой и записывает в дневник:
«Кажется, я начинаю понимать некоторые причины поразительного успеха Гитлера. Позаимствовав тексты законов римской церкви, Гитлер возвращает пышную зрелищность, красочность и мистицизм в однообразную жизнь немцев двадцатого столетия».
8 апреля 1934 года. Берлин. Фото: AP
Кажется, совсем недавно отгремела Олимпиада, но вот уже открылась выставка «Великая Германия», которая проходит сразу в двух городах — Берлине и Мюнхене. На улицах городов — плакаты, рекламирующие бенефис архитектора Арно Брекера, на площадях — выставка Radioausstellung (фестиваль радио) с живыми концертами. Летом в Берлине открываются ежегодные «Дни урожая» (Erntedankfest) — по улицам маршируют счастливые крестьяне, которые к вечеру стекаются в парк Тиргартен на ночные концерты. Но время быстротечно. К лету 1940 года ситуация изменилась. Война бумерангом возвращается в Германию. Сначала — с неба.
«Сегодня пошла пятая неделя великого германского наступления на Британию с воздуха. И немцы сильно призадумались, потому что англичане не хотят признавать себя побежденными. Немцы не могут скрыть свою ненависть к Черчиллю за то, что он по-прежнему поддерживает в своем народе надежду на победу, вместо того чтобы проявить покорность и сдаться, как до сего дня делали все противники Гитлера. Немцы не могут понять людей с характером и силой воли. Также немцы не способны понять, что ненависть к ним во Франции и Бельгии вызвана фактом вторжения Германии в эти страны.
Берлин, 31 августа. Я слег с гриппом. Когда вчера как раз перед началом бомбежки зашла горничная, я ее спросил: «Прилетят сегодня англичане?» «Наверняка», — вздохнула она обреченно. Вся ее уверенность, как и уверенность пяти миллионов берлинцев в том, что столица защищена от нападения с воздуха, улетучилась. «Зачем они это делают?» — спросила она. «Потому что вы бомбите Лондон», — ответил я. «Да, но мы наносим удары только по военным объектам, а англичане бьют по нашим домам». Она представляла собой идеальный продукт геббельсовской пропаганды. «Может быть, вы тоже бомбите их дома», — сказал я. «В наших газетах пишут, что нет», — возразила она. Она заявила, что немцы хотят мира, и хотела узнать, почему англичане не приняли мирное предложение Гитлера».
Но между налетами авиации жизнь в городе оживает. Вечером в «Резиденц-казино» дают балы, дети элиты танцуют вальс. В ресторане отеля «Бристоль» столы ломятся от лучших в Берлине сосисок и квашеной капусты. Правда, после 1938 года туда не пускают евреев, но на это мало кто из местных обращает внимание. В баре отеля «Адлон» Уильям встречает давнего знакомого — американского дипломата, который сообщает ему, что мир окончательно сошел с ума. Ночью, вернувшись к Тэсс, Ширер делает редкую запись, которая касается ситуации в Москве.
«Сегодня здесь проездом был Гарри С. Он, наверное, самый информированный человек в нашем посольстве в Москве. Он говорит, что сейчас русский человек руководствуется одним-единственным соображением — строго придерживаться сталинского курса, лишь бы не лишиться работы, а то и жизни. Русские, по его словам, безнадежно увязли в Финляндии. Потери уже составили сотни тысяч. Госпитали в Ленинграде и в северных районах забиты ранеными. Но им еще повезло, потому что тысячи людей с легкими ранениями погибли от холода и обморожения. Гарри говорит, что в Москве все, от Сталина до простых людей, думали, что Красная армия окажется в Хельсинки через неделю после начала войны».
В Германии думали так же, но только про Москву. Никто из руководителей рейха не собирался воевать с Советским Союзом четыре года. Но тогда, в 1940-м, Берлин гулял и веселился, не жалея последних сил. Ровно в это же время в концлагере Дахау заработали первые печи. Может быть, жители Берлина об этом не знали. Или знать не хотели.
«Берлин — город-оборотень», — говорит Уильям своей жене, которая уже не первый год жалуется ему на ночной уличный шум и обыски по соседству. Он и сам понимает, что ситуация ухудшается с каждым днем, несмотря на хоровое пение, уличные гулянья, сосиски и квашеную капусту. Последние недели Уильям и сам стал избегать штурмовиков на улицах, прятался в магазинах от патрулей. Он своими глазами видел антисемитские погромы 1938 года и аресты целых семей с детьми в 1939-м.
В 1940-м они с Тэсс уезжают в Швейцарию, дольше находиться в Берлине американскому журналисту нельзя. Основную часть своих дневников, сожженных перед отъездом, он будет восстанавливать по памяти. Это будет несложно — Берлин, в котором шел пир во время чумы, произвел на него такое сильное впечатление, что забыть «город-оборотень» Уильям уже не мог.
Май 1945 года. Берлин. Фото: Евгений Халдей / ТАСС
Позже Уильям Ширер напишет вторую книгу — «Взлет и падение Третьего рейха», но именно в «Берлинском дневнике» он задал главный вопрос, ответ на который искал всю жизнь, — почему всем этим людям было настолько все равно?
Через несколько лет после окончания Второй мировой войны немецкие социологи, изучавшие основные настроения общества до, во время и после нее, задавали респондентам вопрос: какие даты истории последнего времени были наиболее значимы для общества с исторической точки зрения?
Но у общества, которое живет с закрытыми глазами, память тоже делает выбор — помнить или не помнить самое главное. Все думали, что в ответах немцев прозвучат 1933, 1941 или 1945 годы. Но результат социологов потряс. В самых популярных ответах фигурировали 1942-й и 1947-й — годы введения в стране продовольственных карточек и их последующей отмены.
{{subtitle}}
{{/subtitle}}