Никто не приятен во всех отношениях, и всех жаль

Гоголь для театра — возможность перевести на язык искусства бьющие наотмашь вопросы бытия и текущего момента. Из бесчисленных интерпретаций «Гогольилиады» (спектакль в «Ленкоме» так и называется), самыми нетривиальными стали спектакли молодых режиссеров в «Пространстве «Внутри».

«Мертвые души» Владимира Комарова и Андрея Маника и независимого театрального объединения «Озеро» — праздник непослушания, в котором город Н. окажется, по сути, «городом женщин». Инсценировки «Озера» («Три сестры», «Ричард», «Заповедник», «Красная Шапочка») — всегда живой игровой диалог с хрестоматийными текстами в жутковатой маске — в наши дни стал успешным концертным промоутером. Он приходит к непутевому племяннику, лидеру собственной группы и владельцу бара, и они вместе переносятся в XIX век — выкупать те самые души. Всех мужчин-помещиков унесло на тот свет, и остались только их жены.

Хотя критикам, кажется, этот спектакль приглянулся меньше всего, и в нем есть ощущение нестройности повествования, особенно ближе к финалу, кураж, юмор и эффектный букет отсылок и цитат работают как яркий поп-аттракцион.

В прологе знакомимся с плешивым 74-летним прощелыгой Павлом Ивановичем, продюсером больших концертов, обмишуривавшимся с билетами, теперь вынужденным отчитаться об отсутствии зрителей с помощью «мертвых душ». Вот и отправляют его вместе с его племянником из современности в XIX век, к крепостному праву поближе.

И попадает он вместе с племянником Русланом (Игорь Царегородцев) в тот самый город Н., провинцию, среднерусскую тоску. По сути, вся она умещается в центре сцены на небольшом черном холмике, стоять на нем нелегко, сползешь-скатишься, а то и умчишься на русской тройке со всей стремительностью… но без конкретного адреса. Вместо помещиков, внезапно почивших, новоприбывших встречают их вдовы. Манилова, Коробочка, Ноздрева, мужчин в этих краях разит неведомый «несчастный случай».

Городничиха, она же Плюшкина (Виктория Толстоганова), зачитывает письмо приятельницы Анны Ивановны о скором прибытии в город некоего ответственного лица. Ревизоры не к добру, тут и до политики недалеко, и… не дай бог — до измены. Товаркам — Маниловой, Коробочке, Ноздревой — она велит, чтобы все «чистенько» было, никакого, так сказать, компромата.

И начинается парад аттракционов, встреч-бенефисов. Манилова Таисии Вилковой — истероидная рублевская дива, потерявшая кормильца, — безустанно рыдает-захлебывается, утопая в шелковом пеньюаре. Прилагательное к мужу — инфантильная безутешная кукла-плакса хлопает губами, глотает слезы — испугана до полусмерти: как ей быть дальше? Какие у безмужней инструкции? Попробуйте-ка без инструкций.

Разнузданная и боевитая дебоширка Ноздрева Софьи Райзман, выпивоха с двумя револьверами в руках и Розенбаумом под аккомпанемент стрельбы (гулять так гулять). Охота, пиво, водочка с шампанским, баня с вениками: «В пространстве бывают разные экивоки».

Настасья Петровна Коробочка Марии Смольниковой — вещь в себе. Большая диоптрия — в очочках, ушки оттопырены под черной шляпкой с с огромными траурными вороньими перьями на подобии шляпки, в узком костюмчике. Поначалу скорбящая тихая вдовиц: жизнь кончена — все умерли, можно и помянуть. Как раз в ее бауле есть пачка фото и бумаг: родственников и крестьян. Горе ее безутешно. «Мужа нет, но вы держитесь», — успокаивает ее эмблематичной фразой Чичиков. И правда, жаль ее: и катаракта, и дом, дедом построенный, разрушен. И жизнь. 

Но неожиданно в прохиндее, для которого ничего святого, Чичикове эти увядающие вдовы пробуждают человеческое — нежные воспоминания о детстве старом доме, сирени в банке из-под огурцов… Впрочем, и того дома нет: давно снесли. И там пустота.

Дамочки множатся, отражаются друг в друге, являя для Чичикова и его племянника опустевший неустойчивый хтонический мир, где кроме прошлого ничего и нет. И вместо будущего — этот траурный холмик. Поэтому дочь-подросток Плюшкиной (Полина Цыганова), в отличие от классической Марьи Антоновны, не о замужестве мечтает, а вырваться отсюда любой ценой. Актеры, как и во всех спектаклях «Озера», не боятся острого пластического рисунка, импровизации, колких диалогов со зрителем.

Спектакль скроен из лоскутов разных гоголевских произведений, местами неровный, уморительно смешной, 

Центр действия — Чичиков, ловец рыбок в мутной воде во все времена. Хоть тридцатые XIX века, или 90-е ХХ, или двадцатые — ХХI. Как омерзительно сладострастный старикан, делец, прохвост Павел Чичиков пытается облапить, совратить залитую слезами Манилову, которая для него «Русь-раскрасавица». И ведь обманет, обведет вокруг пальца, использует. Потому что доподлинно понимает, «как система устроена», и руководствуется одним принципом: «Кто не ссыт, тот не тонет». Но система и его выплюнет, бросит на этом черном холме, потому что на самом донышке прожженного циника Павла Ивановича почти забытая, но живая страсть к театру, к тюлю, который под вентилятором так похоже, так нежно изображает ветер.

Редкой самоотдачи и изобретательности работа Гоши Токаева. Кажется, под силиконовой маской плешивого, все еще молодящегося пенсионера в кашемировом пальто и шелковом кашне, предприимчивого «солдата системы» — морщится, куражится, смеется и плачет живая душа. Когда сворачивается комочком на черном холме, когда вспоминает слова нетленного эпилога: «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа». Или срывает голос в яростном монологе Шевчука: «Боже, сколько веры в руках отставных палачей! / Ты не дай им опять закатать рукава, / Ты не дай им опять закатать рукава суетливых ночей».

Кака Шанель!

Дошла наконец до спектакля, о котором столько слышала. Антон Федоров на узком пространстве сцены «смонтировал» Гоголя, вплавляя в «Шинель» эмблематические фразы-мотивы-напевы «Тараса Бульбы», «Вия», «Носа», Невского проспекта» и… вдохновляясь «Шинелью» Норштейна. Ломая каноны, стирая в снежную пыль-метель (которая бьется в окошке мансарды и сбивает с ног Акакия, продувая его насквозь вместе со старой дырявой безразмерной «шинелью»), режиссер игнорирует проржавевшие стереотипы. Ну какой Башмачкин «маленький человек», он до самого серого петербургского неба. Акакий Акакиевич Сергея Шайдакова передвигается на ходулях. Возносится над всеми, хлопотливо копошащимися: хозяйкой — юркой, мерзкой, жалкой ведьмой-растрепой, над всеми титулярными советниками, начальниками департамента и мелкими бесами Семена Штейнберга. Он присядет на краешек детского стульчика на высоких ножках, возьмет перо, и полетят по занавесу знаки-иероглифы — в вечность. Каллиграф? 

Они все здесь говорят обрывками фраз и слов, жонглируя смыслами, разбирая их на буквы, символы, подтексты, рассыпая и собирая вновь. Сам спектакль отчасти про то, что клише проели мозги, истерли до основания, растеряли былую суть, старые смыслы не работают, превратились в смешные, а то и пародийные сентенции. Над кем смеется? Да над собой режиссер смеется: «Такое понимать надо!»

Каждый спектакль Федорова — подзатыльник самодовольному упитанному всезнайству. Все с чистого листа. Раздражает (кого-то бесит) на грани фола. Все с плюсом, чересчур. Мейерхольдовское пиршество формы, маскирующей хрупкость самой повести. Сочувствие высекается от противного, порой из отторжения. Здесь никто не приятен во всех отношениях. И всех жаль. Концентрат человеческих проявлений. Нелепая пластика, Наталья Рычкова (она играла мадам Бовари) — хозяйка и нянька лохматая — словно испорченная кукла с заевшим заводом. Портной Петрович, как жирный Мефистофель с наклеенными глазами, зловеще вырастет из зингеровской швейной машинки, в которой полыхает огонь камина. К нему с пальчиком, торчащим из незашиваемой дыры в протертой шинели, и бредет на своих деревянных ногах через весь Петербург Акакий. А когда мосты разведут, идет по воде, яки по суху. Через безобразное, сквозь внешние углы уродства прорастает эмпатия и нежность, тщетность усилий маскирует христологическое начало.

Язык Гоголя распахан, шьется заново без выкройки. Кажется, что язык спектакля сочиняется на наших глазах — из узнаваемых внезапных проговорок, междометий, оборванных цитат. Нелепые герои движутся к своей судьбе. Неотменимой и неумолимой, как эта метель, которая рассыпается в конфетти. Художник и аниматор Надя Гольдман (на фестивале «Окно в Европу» наше жюри присудило ее фильму «Полынь» главный приз) пишет свою анимацию на занавесе, как росток из бесконечного дерева. Там и Ежик мелькнет, а временами кто-то и позовет долго нашего заблудившегося в белом тумане метели нескладного героя, как Ежика: «А-ка-кий!»

Интересная партитура света, в кульминации земля ходуном ходит от ветра, и сделано это гениально-просто — «безкомпьютерно». Хозяйка бредет с болтающей в руке лампочкой, и от этой болтанки на стене безумно и зловеще скачут-пляшут тени обычной домашней утвари.

Башмачкин здесь не мститель, и утрата шинели — мучительная гибель, мука, безмолвный мунковский крик — распахнутый рот с черным клоунским шариком. Хрупкий, смиренно сносящий удары судьбы, потеряв шинель — свою мечту в возможную достойную жизнь, — он рухнет со своей высоты и «разобьется», руки будут пытаться ухватиться за воздух… И безропотная душа — портрет его создателя Николая Васильевича Гоголя с крылышками — взлетит над почившим.

…Дома я стряхивала со свитера крошечные белые комочки — налетевшей на меня метели, заверченной Антоном Федоровым и его уникальными актерами.