Январская резня инфляционной пилой

Статистическая аномалия декабря

По расчетам Банка России, сезонно скорректированная инфляция в декабре составила 0,21% после 0,18% в ноябре. За два последних месяца года динамика укладывалась в 2,4% в годовом выражении — показатель, беспрецедентно низкий для этого периода. За три месяца среднемесячный рост цен составил 0,32%, что соответствует 3,9% в годовом выражении и практически совпадает с целевым уровнем ЦБ. За шесть месяцев — 0,42% против 0,49% в первой половине 2025 года, демонстрируя видимый тренд на замедление.

Основной вклад в эти аномальные цифры внесли два фактора: «плодоовощная группа», показавшая нетипичное для декабря снижение, и цены на топливо, корректировавшие интенсивный рост осенних месяцев. Продовольственные товары в целом зафиксировали рекордную для декабря дефляцию в размере 0,24% — явление, не наблюдавшееся ранее в современной истории российской статистики.

Структурный разлом под поверхностью

Однако при «очистке данных» от временных факторов картина меняется. Без учета топлива, плодоовощной группы и ЖКХ рост цен в декабре составил 0,41%, за три месяца — 0,36%, за шесть месяцев — 0,35%. Даже в этом очищенном виде инфляционный тренд соответствует 4,3% в годовом выражении — выше целевого уровня ЦБ.

Наиболее тревожной выглядит динамика цен в секторе услуг, в котором инфляция резко ускорилась до 0,7% в декабре. Без учета ЖКХ рост составил 0,83% — показатель, более чем вдвое превышающий норму. За шесть месяцев инфляция услуг достигла 0,8% против 0,7% в первом полугодии, демонстрируя не стабилизацию, а ухудшение динамики. В проблемной зоне оказались практически все составляющие: бытовые услуги, транспорт, культура и развлечения, медицинские услуги, гостиницы…

Непродовольственные товары, казалось бы, показали умеренный рост в 0,32%, близкий к норме. Но при исключении нефтепродуктов картина меняется: 0,45% в декабре — максимальный показатель с декабря предыдущего года. Во втором полугодии рост цен на непродовольственные товары без учета топлива оказался в 2,5 раза выше, чем в первом. Начали дорожать электроника, автомобили, медицинские товары, инструменты…

Иллюзия рассеивается в продуктовых корзинах

Первые 19 дней января 2026 года продемонстрировали реальное положение дел. Рост цен на 1,72% за неполный месяц экстраполируется на 2,8–3,2% за январь целиком — показатель, более чем вдвое превышающий январский рост предыдущего года.

Структура январского скачка подтвердила декабрьские опасения: рост цен носил фронтальный характер. Это прекрасно иллюстрируют данные из регионов, собранные в первые дни года.

В Санкт-Петербурге огурцы, стоившие в декабре 290 рублей за килограмм, к началу января достигли 650 рублей, помидоры подорожали с 250 до 450 рублей. Резко выросли цены на растворимый кофе: отдельные премиальные марки подорожали на 460 рублей за банку. Мясная продукция показала значительный прирост еще в декабре: говядина с 750 до 900 рублей за кг, свинина с 382 до 450 рублей.

В Красноярске в несетевых магазинах цены на многие продукты выросли на 10–15% по сравнению с осенним периодом. При этом тарифы на проезд в общественном транспорте остаются одними из самых высоких в Сибири — 46–48 рублей, что вкупе с хаотичным внедрением новых транспортных карт создает дополнительную финансовую и психологическую нагрузку на население.

Данные из Владивостока демонстрируют системный рост за год. Сравнение цен января 2026-го с январем 2025-го показывает: молоко подорожало на 22,6%, кефир — на 12%, сметана — на 16–23,6%, сливочное масло — на 17,6% и более. Куриное филе подорожало на 11,5–14%, крупы и макароны — на 3–13%. При этом падение цен на лук и чеснок выглядит скорее исключением, подтверждающим общее правило. Стоимость проезда в общественном транспорте города выросла: оплата транспортной картой теперь обходится в 45 рублей против прежних 39.

Особенно показательным стало ускорение роста цен на бензин на 1,30% в месяц, когда традиционно январь демонстрирует минимальную динамику. Во Владивостоке, например, литр 95-го на основных заправках подорожал с 63,05 руб. в сентябре до 69,59 руб. с нового года.

Механизм иллюзии и реальность кошелька

Ключ к пониманию ситуации лежит в анализе структуры потребительской корзины. Услуги, составляя лишь 27,7% в общей структуре, демонстрируют инфляцию, стабильно превышающую целевой уровень в 1,7–2 раза. Однако их относительно невысокий вес не позволяет этой высокой инфляции существенно влиять на общий индекс. Создается статистическая иллюзия контроля, которая разрушается при первом же ослаблении временных сдерживающих факторов, что и произошло в январе.

Продовольственные товары (38,8% в структуре ИПЦ) в декабре показали дефляцию, но лишь за счет аномального поведения плодоовощной группы. Без ее учета рост цен на продовольствие составил 0,14% в декабре, 0,27% за три месяца, 0,35% за шесть месяцев. В проблемной зоне оставались хлеб и хлебобулочные изделия, чай и кофе, кондитерские изделия, мясопродукты, что полностью согласуется с картиной из регионов.

Росстат констатирует необходимость пересчета стоимости минимального набора продуктов. В Санкт-Петербурге набор, рассчитанный в ноябре 2025 года, стоил 8648 рублей. Статистики предполагают рост этой суммы к началу 2026 года на 5–7%. Однако приведенные фактические данные по конкретным товарам из разных городов позволяют предположить, что реальный рост потребительских расходов может быть значительно выше официальных оценок, особенно при учете изменения потребительского поведения в сторону более дешевых товаров.

Системные выводы и прогностические последствия

Анализ декабрьско-январской динамики позволяет сделать несколько принципиальных выводов.

• Во-первых, экономика сформировала устойчивый инфляционный фон на уровне 4,3–4,5% даже после очистки от наиболее волатильных компонентов. Этот уровень превышает целевой показатель ЦБ и отражает структурные особенности: низкую производительность, высокие издержки, слабую конкуренцию.
• Во-вторых, сектор услуг стал постоянным генератором инфляционного давления. Равномерное превышение роста цен на услуги над целевым уровнем при меняющихся «точечных» драйверах указывает на системный характер проблемы.
• В-третьих, временные факторы способны создавать кратковременные иллюзии контроля над инфляцией. Однако они не решают, а лишь маскируют фундаментальные проблемы. Как только их эффект иссякает, инфляция возвращается к своим структурным уровням, часто в форме резкого скачка, что мы и наблюдали в январе.
• В-четвертых, низкая доля услуг в потребительской корзине создает ложное впечатление контроля, тогда как в ключевых для современной экономики секторах инфляция остается высокой.

…Январский скачок 2026 года не был случайностью. Он стал закономерным проявлением структурных дисбалансов, временно скрытых статистическими аномалиями декабря. Это ставит под вопрос оптимистичные прогнозы ЦБ, предполагавшие снижение инфляции до 4–5% в 2026 году с последующей стабилизацией на уровне 4%.

Реальность, измеряемая у касс супермаркетов от Петербурга до Владивостока, выглядит иначе: экономика демонстрирует способность генерировать устойчивую базовую инфляцию на уровне, превышающем целевой показатель.

Ситуация усугубляется тем, что инструменты денежно-кредитной политики, эффективные против инфляции спроса, слабо воздействуют на инфляцию издержек, которая доминирует в современной российской экономике. Высокие темпы роста цен в секторе услуг и на базовые продукты питания, неподдающиеся полному сдерживанию через банковскую процентную ставку, — яркое тому подтверждение.

Контраст между этими двумя периодами раскрывает не случайную волатильность, а системную особенность: российская инфляционная модель основана на постоянном структурном давлении, которое периодически маскируется временными факторами.

Стабилизация, наблюдаемая в конце 2025 года, оказалась хрупкой статистической иллюзией, разрушенной в первые же недели нового года. Это не означает неэффективности политики ЦБ РФ, но указывает на пределы ее возможностей в условиях структурных инфляционных дисбалансов. Фундаментальный вывод состоит в следующем: до тех пор, пока экономика сохраняет текущую структуру с высокой долей низкопроизводительных секторов, слабой конкуренцией в ключевых отраслях и системной инфляцией издержек, периоды статистического благополучия будут закономерно сменяться резкими скачками цен, которые граждане ощущают как традиционное «новогоднее подорожание». Управление таким типом инфляции требует не только монетарных, но и структурных мер, выходящих за рамки компетенции финансового регулятора.

Что это может значить?

Тришкин кафтан бюджетного управления

Анализ данных по «аномальному» декабрю 2025 года с рекордно низкой инфляцией и образцово исполненным бюджетом, за которым последовал январский ценовой шторм 2026-го, позволяет выдвинуть следующую гипотезу.

Резкий скачок инфляции в январе 2026 года, последовавший за «тихим» декабрем, невозможно объяснить лишь сезонными факторами или динамикой мировых цен. Его корни уходят в логику бюджетной политики, итоги которой за 2025 год выглядят тактической победой, но стратегически являются источником макроэкономической турбулентности. Формальное «образцовое» исполнение бюджета с дефицитом в 2,6% ВВП было достигнуто ценой экстренного, силового вмешательства, последствия которого и проявились в январе в виде фронтального роста цен.

Предположим, что эти события — не случайность, а две фазы одного процесса, где формальная бюджетная дисциплина сама по себе становится мощным генератором инфляционного давления.

Ключевой механизм связи между бюджетной дисциплиной и инфляцией раскрывается в динамике расходов. Чтобы уложиться в скорректированные годовые показатели дефицита, правительство пошло на экстренное, «рубленое» сокращение расходов в четвертом квартале 2025 года — на 13,6% в годовом выражении, с пиком в декабре (-23.7%). Этот отрицательный фискальный импульс, эквивалентный «сохранению» 4,5 трлн рублей, был направлен на всё, кроме безусловно приоритетных секторов.

Фаза 1: Можно предположить, что это было не плавное снижение, а административный стоп-кран: тысячи платежей подрядчикам по всей стране — от строительных фирм до поставщиков для госучреждений — были задержаны или заморожены. Для экономики это стало внезапным шоком ликвидности. Бизнес, особенно в регионах и в «фоновых» отраслях, не связанных напрямую с «приоритетными задачами», оказался в ловушке: денег от государства нет, а платить по своим обязательствам надо. Выход был найден в дорогих краткосрочных кредитах и цепочке взаимных неплатежей. Таким образом, формальная экономия бюджетных средств на деле превратилась в латентный рост издержек для всего реального сектора.

Фаза 2: Накопленное напряжение не могло исчезнуть. Когда в январе 2026 года бюджетный цикл перезапустился и часть платежей была разморожена, бизнес получил возможность «отыграть» понесенные убытки. В новые цены были заложены проценты по экстренным кредитам, премии за риск и ожидания повторения подобных шоков. Одновременно декабрьский коллапс в платежах привел к реальному сокращению предложения: логистические цепочки дали сбой, мелкие поставщики свернули деятельность, сельхозпроизводители задержали поставки. В результате традиционный январский спрос наткнулся на искусственно суженное предложение. Статистический «штиль» декабря обернулся инфляционным «штормом» января не из-за каприза погоды, а как прямая расплата за метод достижения бюджетных показателей.

Фундаментальной основой для инфляционного давления остается структурный дисбаланс, выраженный в ненефтегазовом дефиците бюджета в 6,5% ВВП. Это показатель того, что несырьевой сектор экономики системно неспособен финансировать текущий масштаб государственных расходов. В 2025 году разрыв в 14,1 трлн рублей был покрыт нефтегазовой рентой и долгом.

Попытка сократить этот разрыв за счет административного роста ненефтегазовых доходов (плюс 12,6% в условиях стагнации ВВП) означает одно: ужесточение фискального пресса на бизнес и население через косвенные налоги (НДС, акцизы) и иные сборы. Это прямая инфляция издержек: бизнес, сталкиваясь с растущей налоговой нагрузкой, перекладывает ее на потребителя в виде более высоких цен. Данные по инфляции подтверждают это: ускоренный рост цен наблюдается именно в тех сегментах, где высока доля регулируемых и косвенных налогов — бензин, табачные изделия, алкоголь, а также в секторе услуг, где налоговая нагрузка составляет значительную часть себестоимости.

Загадочный всплеск ненефтегазовых доходов на 21,4% в декабре 2025 года, который помог «уложиться в план», с высокой вероятностью был обеспечен мерами фискального давления — доначислениями, ужесточением контроля, переносом платежей. Этот форсированный сбор средств напрямую изъял деньги из экономики, создав дополнительный дефицит оборотных средств у компаний, что также внесло вклад в январский ценовой шок.

Аномально низкая инфляция декабря 2025 года (0,21%) была, по сути, искусственным продуктом этой же бюджетной политики. Жесткое сжатие расходов в конце года временно подавило экономическую активность и денежный спрос, создав статистическую иллюзию стабилизации. Однако это было не оздоровление, а «управляемое торможение». Как только в январе бюджетный цикл перезапустился и некоторые платежи были разморожены, накопленные инфляционные риски — взвинченные издержки, нарушенные цепочки, ожидания роста цен — реализовались в форме скачка на 1,72% за 19 дней.

Конкретные данные по городам, приведенные в инфляционном обзоре, становятся иллюстрацией последствий бюджетной политики:

• Рост цен на услуги и транспорт: Ускорение инфляции услуг до 0,7% в декабре (без ЖКХ — 0,83%) напрямую связано с ростом издержек у перевозчиков, коммунальщиков, предприятий сферы услуг, которые одновременно сталкиваются и с подорожанием бензина, и с растущим налоговым бременем, и с проблемами платежной дисциплины со стороны бюджета. Повышение тарифов на проезд в Санкт-Петербурге, Красноярске, Владивостоке — прямое следствие этого.
• Скачок цен на продовольствие: Резкий рост стоимости огурцов, помидоров, мяса, молочной продукции в январе — это не только сезонность. Это результат сбоев в логистике (из-за роста цен на ГСМ и проблем с финансированием перевозчиков), увеличения себестоимости производства (удорожание кредитов, энергии, тары) и превентивного завышения цен сетями в ожидании дальнейшего роста издержек.

Логичным шагом властей, наблюдающих спад активности и социальное напряжение, станет компенсаторное увеличение расходов в первом-втором квартале 2026 года. Однако резкая инъекция бюджетных денег в экономику, чьи производственные и логистические цепочки еще не восстановились и чьи инфляционные ожидания уже разогреты, может дать обратный эффект.

Предполагается, что дополнительные средства, попав в систему, столкнутся с неэластичным предложением. Бизнес, наученный горьким опытом квартальных «зажимов», будет опасаться долгосрочных инвестиций в расширение мощностей. Вместо этого деньги устремятся в «узкие места» («приоритетный» сектор и все, что с ним связано), быстро разогревая там цены на труд и ресурсы. Это приведет не к стабилизации, а к новому витку инфляции издержек, которая через кооперационные связи расползется по всей экономике.

Фактически система может войти в порочный круг: жесткое сжатие для «дисциплины бюджета» → шок издержек и сбой предложения → всплеск инфляции → компенсационная накачка спроса → разгон инфляции в перегретых сегментах → необходимость нового сжатия.

Инфляция в таком сценарии перестает быть просто монетарным феноменом. Она становится системным продуктом модели управления, где тактический контроль над цифрами бюджета достигается методами, дестабилизирующими всю хозяйственную среду.

Борьба с такой инфляцией лишь повышением ключевой ставки оказывается борьбой со следствиями. Первопричина же, согласно этой гипотезе, лежит в самом алгоритме бюджетной политики, который, стремясь к формальной стабильности в условиях структурных дисбалансов, воспроизводит циклы нестабильности на макроуровне.

Это как Тришкин кафтан, который латают на локтях, обрезая рукава, а рукава надставляют, обрезая фалды и полы.