Специальная бюджетная операция

Исполнение федерального бюджета за 2025 год с формальной точки зрения является образцовым. Впервые с 2021 года фактические итоги практически идеально совпали с уточненным планом: дефицит составил 5,644 трлн рублей (2,6% ВВП) при запланированных 5,736 трлн, а расходы исполнены на 99%. Этот результат — резкий контраст на фоне систематического превышения лимитов в 2022‒2024 гг.

Министерство финансов продемонстрировало беспрецедентный операционный контроль.

Однако за этим тактическим успехом скрывается картина, в рамках которой дисциплина стала не продуктом сбалансированной системы, а результатом экстренного, силового вмешательства. Это не аномалия, а закономерное проявление глубинных, исторически сложившихся противоречий российской экономической модели, где гипертрофированная роль государства сталкивается с ограниченной производительностью несырьевого сектора.

Откуда деньги

Рост ненефтегазовых доходов на 12,6% при охлаждении внутреннего спроса — цифра, требующая пояснения.

• Это не рост экономики: темпы роста доходов (12,6%) многократно превышают любой разумный оцененный рост реального ВВП. Следовательно, источник — не расширение налоговой базы, а ужесточение фискального изъятия.
• Административный ресурс превратился в новый «нефтяной фонтан». Рост поступлений от НДС, акцизов в таких условиях указывает на две вещи: 1) сокрытие реального давления на бизнес через косвенные налоги; 2) возможное исчерпание резервов для дальнейшего подобного роста. Бюджет начинает напоминать систему с постоянным подкручиванием гаек: чтобы получить нужную сумму, приходится закручивать сильнее.
• Падение нефтегазовых доходов на 24% — это ожидаемая история. Система, построенная вокруг бюджетного правила, именно на это и рассчитана: сглаживать шоки. То, что поступления все равно превысили «базовый» уровень, а излишек в 84 млрд руб. уйдет в ФНБ (Фонд национального благосостояния), — это начальство обозначает приоритеты: долгосрочная стабильность казны важнее краткосрочного финансирования текущих трат.

Рост расходов на 6,8% — главный драйвер дефицита и ключевой сигнал. Он стабильно опережает даже завышенную официальную инфляцию. Это означает, что государство не просто индексирует обязательства, а наращивает свое присутствие в экономике в реальном выражении.

В отсутствие детализации очевидно, что драйверами являются статьи, связанные с выполнением общеизвестных задач и, возможно, социальными обязательствами как фактором политической стабильности.

В поисках соответствия

Изначальный, «майский» план бюджета-2025 оказался несостоятельным почти сразу. К сентябрю его пришлось кардинально пересматривать в сторону значительного расширения дефицита. Два ключевых фактора этой корректировки прозрачны и показательны:

1. Обвал нефтегазовых доходов на фоне снижения цен на нефть.
2. Сознательное решение сохранить высокий уровень расходов, несмотря на шок доходов.

Таким образом, план был скорректирован не в сторону оптимизации или поиска новой модели роста, а под сложившийся де-факто дисбаланс: меньше нефтяных денег. Но тратить меньше правительство не намерено. Целью на сентябрь 2025 года стала не эффективность или развитие, а удержание дефицита в новых, более жестких рамках любой ценой. Последующий квартал превратился в масштабную операцию по выполнению этой задачи методами, напоминающими аварийное торможение.

Формальное соответствие плану было обеспечено не равномерным исполнением, а резкой, шоковой коррекцией в четвертом квартале. Динамика первых трех кварталов — рост расходов на 18,4% г/г при околонулевом росте ВВП — вела к сценарию, при котором годовой дефицит мог превысить 10 трлн рублей. Ответом стало силовое сжатие, беспрецедентное по своему масштабу:

• Обвал расходов в IV кв. 2025: сокращение на 13,6% в годовом выражении, с пиком в декабре (-23,7%).
• «Сохраненные» 4,5 трлн рублей: именно на эту сумму фактические расходы (42,9 трлн) оказались ниже инерционной траектории, заданной в первых трех кварталах.
• Аномальный доходный всплеск: загадочный рост ненефтегазовых доходов в декабре на 21,4% г/г, принесший дополнительные 0,4‒0,5 трлн рублей. Источник этого скачка — будь то разовые административные меры, пересмотр начислений или перенос платежей — остается непрозрачным, подрывая доверие к качеству подобной стабилизации.

Итоговое «соответствие плану» — это результат административных усилий в последний момент, а не следствие плановой работы экономики и бюджетной системы. Позитивный сигнал о возросшей дисциплине немедленно перекрывается ключевым вопросом: какова макроэкономическая цена этого квартального шока и является ли такая модель управления устойчивой?

Без нефти никуда

За всеми тактическими маневрами неизменной остается фундаментальная проблема, выраженная в ключевом индикаторе — ненефтегазовом дефиците в 6,5% ВВП. Этот показатель — не абстрактная метрика, а точный расчет структурной слабости:

• Все расходы государства: 42,9 трлн руб.
• Все доходы от реального (несырьевого) сектора: 28,8 трлн руб.
• Дефицит, покрываемый исключительно нефтегазовой рентой и долгом: 14,1 трлн руб. (6,5% ВВП).

Ненефтегазовый дефицит — это разница между всеми расходами правительства и теми доходами, которые оно получает от реальной, несырьевой экономики, т.е. от налогов с бизнеса и граждан. Цифра в 6,5% ВВП — показывает, что несырьевая часть РФ-экономики системно не способна генерировать достаточно финансовых ресурсов для обеспечения государственного механизма того масштаба, который исторически сложился в РФ.

Это означает, что если бы страна каким-то образом перестала получать доходы от нефти и газа, то для сохранения текущего уровня бюджетных расходов власти пришлось бы немедленно, в одночасье и безвозвратно сократить практически каждую вторую бюджетную статью или увеличить все налоги в полтора-два раза.

Иными словами,

Так что рост ненефтегазовых доходов на 12,6% — это так себе повод для оптимизма. Доходы выросли в условиях стагнации экономики, что указывает не на расширение налоговой базы, а на ужесточение фискального пресса.

Еще Ключевский предупреждал

Текущая бюджетная дилемма — не случайность, а отражение исторически сложившегося паттерна. Российская экономика на протяжении всей своей индустриальной истории находилась в положении «догоняющей», а главным драйвером модернизационных рывков выступало государство.

Эта модель обеспечивала мобилизационный эффект на отдельных направлениях, но, как верно подчеркивалось, оказывалась неспособной обеспечить перевод всей экономики на новый технологический уклад и устойчивое развитие. Бюджетная политика 2020-х годов воспроизводит эту логику: государство концентрирует и перераспределяет ресурсы (рекордные расходы), пытаясь вручную поддерживать активность, но не создает условий для самоподдерживающегося роста частного сектора.

Отсюда и систематическое отсутствие прозрачности в структуре расходов (детализация не публикуется с 2022 года), которое является не техническим упущением, а элементом управления. Оно позволяет произвольно перераспределять финансовые потоки, скрывая истинные приоритеты и издержки «ручного управления». Это также соответствует исторической традиции.

У Ключевского (Курс русской истории. Лекция 53) читаем:

Риски-2026

Надежды на сохранение бюджетной дисциплины в 2026 году сталкиваются с комплексом рисков, которые уже заложены в план и усугубляются текущей конъюнктурой и последствиями действий 2025 года:

1. Нефтяной и валютный риск. Бюджет-2026 заложен из расчета цены нефти в $59 за баррель и курса 92,2 руб./$. Текущие реалии — цена ниже $40 и курс 77‒78 руб./$ — создают двойную дыру в доходах. Низкая цена сокращает объем выручки в долларах, а неожиданно сильный рубль искусственно занижает ее рублевый эквивалент. Это создает риски недополучения нескольких триллионов рублей уже в начале года.
2. Макроэкономический лаг прошлогоднего шока. Отрицательный фискальный импульс от обвала расходов в IV кв. 2025 года (сжатие на 13,6% г/г) ударит по экономике. С запозданием, в I‒II кварталах 2026 года, но ударит. Сектора, зависящие от государственного спроса и инвестиций, могут столкнуться с резким сокращением заказов и финансирования. Это создаст объективное давление на власти с целью вернуться к политике стимулирования, даже ценой срыва новых плановых показателей.
3. Исчерпание ресурса сжатия. Проводить ежегодно операции, подобные декабрьскому шоку-2025, невозможно. Социально-экономические издержки становятся слишком высоки, а эффективность таких мер падает. Повторение сценария приведет к управленческой и экономической катастрофе.

Итоги 2025 года рисуют такую картину управления российской экономической системой:

• Тактически — она доказала способность к жесткому административному контролю и оперативной стабилизации в момент кризиса.
• Стратегически — она демонстрирует неспособность преодолеть глубинную зависимость от нефтегазовой ренты (структурный ненефтегазовый дефицит в 6,5% ВВП) и создать внутренние источники устойчивого роста.

В 2026 году перед авторами бюджетной политики стоит триада взаимоисключающих задач:

а) сохранить формальную дисциплину в условиях начавшегося года с неблагоприятной конъюнктурой;

б) не допустить глубокого экономического спада, спровоцированного прошлогодним сжатием и новыми внешними рисками;

в) избежать дальнейшего усиления фискального пресса на несырьевой бизнес, который и так является слабым звеном всей системы.

Таким образом, «образцовое» исполнение бюджета-2025 отодвинуло острую фазу финансовых проблем, но не отменило их. Главный вопрос 2026 года — сможет ли система найти новые точки опоры, или будет вынуждена сделать болезненный выбор между финансовой стабильностью, социально-экономической активностью и дальнейшим укреплением государственного контроля над экономикой.

Форма и содержание

Почему правительство так уперлось в формальные показатели бюджетных планов и бюджетной дисциплины? Понятно, что в ситуации, когда экономика подчинена выполнению единственной задачи, вопрос: когда, кому заплатят, — он в общем уже не принципиальный. Хорошо, в последнем квартале 2025 года «зажали расходы», чтобы «уложиться в бюджет», значит, начнут усиленно платить в январе феврале 2026-го? Какая разница (кроме того, что недоплата в начале зимы ушедшего года отзовется снижением выпуска в начале весны года наступившего)! Все равно уже все поняли, что никакой дефицит бюджета не мотивирует правительство скорректировать свою политику. Тогда зачем все эти истории про «плановый дефицит»?

Действительно, если существует безусловно приоритетный сектор, на который работают логистика, финансы и управленческий ресурс страны, то формальные показатели («уложились ли в план на полпроцента») кажутся бюрократическим шумом. Все подчинено выполнению задач единственным сектором, и главное — чтобы ресурсы доходили до него, а не то, в какой именно день квартала был проведен платеж за ремонт чего-то там на другом конце страны. В рамках логики «главной задачи» долгосрочные последствия для «второстепенных» отраслей потребительской экономики действительно отодвигаются на второй план.

Но именно в такой ситуации формальная зацикленность правительства на календарном и количественном исполнении бюджета не теряет значения. Напротив, в условиях, когда абсолютный приоритет отдан единственной задаче, такая дисциплина из инструмента экономической оптимизации превращается в основной механизм сохранения управляемости всей системы в условиях хронического ресурсного дефицита.

Когда правительственный аппарат переориентируется на обслуживание одной грандиозной и ресурсоемкой задачи, он испытывает колоссальную перегрузку. В этом контексте жесткое следование бюджетному плану — это не отчет для статистики, а система команд и ограничений, предотвращающая возможный хаос.

Бюджетная роспись, даже урезанная и скорректированная, остается единственной целостной картой финансовых потоков. В условиях, когда все ресурсы на пределе, отсутствие такой карты ведет к хаотичному «тушению пожаров» и параличу принятия решений. Строгое исполнение бюджета — в наших условиях это способ для центра знать, что, где и в каком объеме происходит, и удерживать все остальные, неприоритетные секторы в строго отведенных им финансовых рамках.

Если допустить, что сроки и объемы финансирования для всего, кроме приоритетного сектора, можно менять произвольно, это может привести к быстрому сворачиванию «второстепенной» экономики — всё, что обеспечивает базовую жизнедеятельность и устойчивость общества, остановится. Жесткий бюджетный график — это сигнал всей остальной системе: «Ваши рамки определены, не запрашивайте больше, крутитесь в этих рамках». Это барьер на пути лавинообразного кризиса.

«Когда заплатят?» — вопрос системной координации. Современная экономика, даже мобилизованная вокруг одного сектора, — это гигантская сеть взаимосвязанных контрактов и цепочек поставок. Задержка платежа по одной линии бюджета вызывает каскадные задержки по всей кооперационной сети, включая тех, кто косвенно работает на главный приоритет. Можно сказать, что своевременность платежей по утвержденному графику — это смазка для сложнейшего механизма внутренних расчетов, без которой он начинает заклинивать. Предсказуемость платежей для тысяч подрядчиков — важнее разовой суммы.

Так что истинная цель «зацикленности»: обеспечение бесконечного продолжения «главной задачи». Бюджетная дисциплина больше не служит цели экономического роста или оптимизации благосостояния. Ее новая функция — обеспечение политической и управленческой устойчивости для бесконечного продолжения выбранного курса, который безоговорочно поддерживается главными электоральными.

В этой ситуации бюджетная дисциплина становится инструментом, который позволяет системе:

• Концентрироваться на приоритетной задаче, не отвлекаясь на постоянное решение кризисов в «фоновых» отраслях, которые удерживаются на плаву четким, но минимальным финансированием;
• Демонстрировать элитам и аппарату сохранение контроля, даже если экономика движется по непривычным и жестким правилам. Сам факт соответствия уточненному плану (как в отчете за 2025 год) — это мощный символический сигнал: «Машина работает, едет как асфальтовый каток» и никакого хаоса;
• Отсрочить наступление кризиса, который может быть вызван истощением всех остальных сфер экономики. Дисциплина бюджета — это способ управляемого торможения «фоновой» экономики, чтобы оно не превратилось в одномоментную остановку.

Так что в условиях доминирования одной цели правительства формальная бюджетная дисциплина перестает быть экономическим инструментом и становится политико-административной технологией «удержания системы». Ее роль не в том, чтобы «улучшать жизнь», а в том, чтобы поддерживать минимальную функциональность всего, что не является приоритетом, гарантируя тем самым возможность бесконечного продолжения основной политики. В этом смысле «разница в сроках платежа» — это разница между управляемой стагнацией и неуправляемым каскадом проблем.