«Слово в движении и движение в слове!»

Сделал все, что мог, а главное — con amore…
Из письма Б. Лившица Г. Леонидзе от 22 ноября 1936 г.

Литературный неудачник?

«Литературный неудачник, я не знаю, как рождается слава…» — эти слова Бенедикта Лившица из его мемуарной прозы подлежат оспариванию, как и вытекающий из него тезис о его якобы второразрядности.

Литературный неудачник? Бенедикт Лившиц?

Да полноте! Давайте судить по достижениям!

У славы есть структура и берега, и для поэта это не стадионы, не девичий визг и не миллионные тиражи. То, что досталось Лившицу, дорогого стоит.

Высочайшая — золотая — репутация литературного мастера завоевана им по переводческому цеху. В переводах французской, а отчасти и грузинской поэзии он не знал себе равных (см. сноску 1). Вот, например, его перевод «Искательниц вшей» Артура Рембо:

Когда на детский лоб, расчесанный до крови,
Нисходит облаком прозрачный рой теней,
Ребенок видит въявь склоненных наготове
Двух ласковых сестер с руками нежных фей.

Вот, усадив его вблизи оконной рамы,
Где в синем воздухе купаются цветы,
Они бестрепетно в его колтун упрямый
Вонзают дивные и страшные персты.

Он слышит, как поет тягуче и невнятно
Дыханья робкого невыразимый мед,
Как с легким присвистом вбирается обратно —
Слюна иль поцелуй? — в полуоткрытый рот…

Пьянея, слышит он в безмолвии стоустом
Биенье их ресниц и тонких пальцев дрожь,
Едва испустит дух с чуть уловимым хрустом
Под ногтем царственным раздавленная вошь…

В нем пробуждается вино чудесной лени,
Как вздох гармоники, как бреда благодать,
И в сердце, млеющем от сладких вожделений,
То гаснет, то горит желанье зарыдать.

А вот его проза поэта — «Полутораглазый стрелец» (1933), эти «теоретические», как их назвал Цезарь Вольпе, мемуары о русском футуризме. Хронологически они обрываются сентябрем 1914 года — отправкой воинской части, где служил Лившиц, на фронт (к слову — навстречу контузии и Георгиевскому кресту). Пока суть да дело, полк квартировал в коридорах и аудиториях столичного Императорского университета:

Но для поэта главной все равно остается его собственная лирика. Лившиц к концу жизни вырулил на такие удивительные стихи, как, например, «Одиночество» (июль 1937):

Холмы, холмы… Бесчисленные груди
И явственные выпуклости губ,
Да там, вдали, в шершавом изумруде,
Окаменевший исполинский круп…

Так вот какою ты уснула, Гея,
В соленый погруженная туман,
Когда тебя покинул, холодея,
Тобой пресытившийся Океан!

Еще вдогонку ускользавшим рыбам
Протягивая сонные уста,
Ты чувствовала, как вставали дыбом
Все позвонки Кавказского хребта.

В тот день — в тот век — в бушующем порфире
Тобою были предвосхищены
Все страсти, мыслимые в нашем мире,
Все то, чем мы живем, твои сыны.

И я, блуждая по холмам Джинала,
Прапамять в горных недрах погребя,
Испытываю все, что ты узнала,
Воды уже не видя близ себя.

Эта масштабная, геотектоническая образность, представление о ландшафте и об окоеме как о высочайшем творчестве чрезвычайно созвучны мировосприятию Б. Лившица. Думается, что именно в поздних, грузинских стихах он как никогда близко подошел к воплощению кредо своей поэтической юности, сформулированному еще в 1915 году: «Слово в движении и движение в слове!»

Траектория пути

Между тем роль Лившица в литературной жизни России была весьма ощутимой, а творческий путь — на редкость своеобразным.

Он вступил в литературу в 1909 году и около трех лет провел правоверным символистом скорее даже французского, нежели русского толка — эдаким парнасцем-антиромантиком. Символизмом, словно коклюшем, Лившиц переболел, но обзавелся критериями красоты и иммунитетом против воинственного бескультурья, граничащего с революционностью в те годы столь предательски неотчетливо.

Это чрезвычайно пригодилось ему в 1912–1914 гг. — на следующем витке, когда он попал сразу в сети и водоворот поэтических и живописных экспериментов Александры Экстер и Давида Бурлюка. Вдосталь измучив себя «по чужому подобью», Лившиц искренне и честно попытался сменить колею и перейти на эстетические позиции русского футуризма. Но если по части «теории» (писания эпатирующих манифестов, например) толк футуристам от Лившица какой-то был, то по части «практики» навар был минимален. Лившиц буквально «торчал» из них, им не уподобляясь, — да и поди ж ты уподобься Маяковскому или Хлебникову! Или, с другого конца, Кручёных, про которого Мандельштам добродушно и любяще сказал: ну бывает же на свете и просто ерунда!

Первым Лившица-«футуриста» раскусил Корней Чуковский: «Напрасно насилует себя эстет и тайный парнасец г. Бенедикт Лившиц, совершенно случайно примкнувший к этой группе. Шел бы к г. Гумилеву! На что же ему, трудолюбцу, «принцип разрушенной конструкции»! Опьянение — отличная вещь, но трезвый, притворившийся пьяным, оскорбляет и Аполлона, и Бахуса» (см. сноску 2).

Трезвый, притворившийся пьяным, — это, собственно, и есть акмеист, косящий под футуриста (см. сноску 3). Так что набродившись и перебродив в футуристических лесах и степях и так и не найдя для себя в них никакого меду, Лившиц, не ссорясь и продолжая любить, с ними распростился.

Так что же: Лившиц — эстетический хамелеон, легко менявший свою групповую стилистическую окраску в зависимости от того, с кем в то или иное время он был поэтически или по-человечески близок?

Нет, это был поиск и обретение себя.

Не надо думать, что эти переходы (чтобы не сказать — прыжки!) давались ему легко и непринужденно. На каждом этапе он честно пытался освоиться и пустить корни, но всякий раз утыкался в нехорошую кислотность почвы, в ее, так сказать, неорганичность.

Так, последовательно преодолевая символизм и футуризм, он обрел себя в том, что было ему изначально и подспудно созвучно, — в классицистской поэтике акмеизма. Именно эстетическое лоно акме оказалось (а не показалось!) ему домашним и родным.

Борис Парамонов как-то говорил по радио, что из Лившица «…вышел некий вариант Мандельштама. Зрелый Лившиц — это Мандельштам эпохи «Камня». <…> Темой Лившица стало уже не примирение стихии и культуры в некоем эстетическом синтезе, а их извечное противоборство. Символом и живым примером такого противостояния был Петербург. И Бенедикт Лившиц стал певцом Петербурга».

Итак, вектор эволюции Лившица-поэта: символизм — кубо-футуризм — акмеизм.

Замечательно, что каждый этап педантично запечатлевался в поэтических книгах Лившица: «символистский» — во «Флейте Марсия» (Киев, 1911), «футуристический» — в «Волчьем солнце» (Петербург и Херсон, 1914), «акмеистический» — в сборниках «Из топи блат» (Киев, 1922, но то была лишь часть более обширной книги «Болотная медуза. Стихи 1918—1922 гг.», так и не вышедшей отдельно) и «Патмос» (Москва, 1926). Все эти книги, заново отредактированные, вошли в качестве разделов в итожащую 20-летие поэтического труда книгу «Кротонский полдень» (Москва, 1928). Любопытно, что все книги Лившица примерно одинаковы по объему: каждая — по 25–30 стихотворений. Такой же примерно была бы и пятая книга его стихов — «Картвельские оды», — чей выход планировался в Тбилиси на 1937 год, когда бы не аресты как автора, так и редактора (Никалоз Мицишвили). Словно соты какие-то!..

Еще одна «скрепа» Лившица — отпугивающая необразованного читателя эрудиция, которую часто (и чисто лексически) путают с архаикой. Из-за массы незнакомых слов иные воспринимают стихи Лившица как собрание кроссвордов или шарад.

В этом проявлялось и своеобразное бунтарство Лившица — пассеистическое.

Встречи с цензурой

Несколько слов о «Флейте Марсия» и ее цензурном запрете, за время которого она, тем не менее, была несколько раз отрецензирована, в том числе Брюсовым, Гумилевым и Пястом. Книга — этот плод эротических и творческих страданий — вышла в Киеве в конце февраля 1911 года с посвящением «Моему другу Владимиру Эльснеру».

Сразу же по выходе, в начале марта, она была запрещена цензурой, а ее 150-штучный тираж был конфискован прямо в типографии (уцелели лишь 10 первых нумерованных экземпляров, которые автор успел забрать; судьба как минимум трех из них известна — они достались автору и названным рецензентам).

Причина запрета — богохульство, или, как это назвали бы сейчас, оскорбление чувств верующих. Киевский цензор обнаружил его в двух стихотворениях («Невеста в черном», Le miracle des roses), где говорится о неких девушках — «Христовых невестах», чье отношение к Христу приобрело недопустимо чувственную окраску.

Вот концовка Le miracle des roses:

<…>

— Уста неземные! К ним бы
Прильнуть, Любимый Жених! —
И вот — расцветают нимбы,
И Он — меж невест Своих…

— О сестры, сегодня каждой
Дано потерять Христа! —
И каждая с грешной жаждой
Целует Его в уста.

Только в конце декабря 1911 года, после того как Лившиц заменил эти стихи другими, запрет с книги был снят. Интересно, что в 1928 году, когда цензура из апостериорной превратилась в априорную, Лившиц, составляя «Кротонский полдень», свой итоговый свод, в разделе «Флейты Марсия» даже и не пытался восстановить изъятые некогда стихи: они не прошли бы опять, только уже не из-за своей кощунственности, то есть неправильной религиозности, а вообще из-за религиозности!

Хорошо еще, что цензура ни тогда, ни теперь не вступалась за чувства верующих язычников. Ведь тогда богохульна вся «Флейта Марсия», если в качестве хулимого рассматривать не Христа, а Аполлона — посредственного лирника, содравшего со своего сатира-соперника Марсия, вдохновенного флейтиста, всю его фригийскую кожу! Пусть у Пантеона и Олимпа не было своего Синода или Главлита, но сомневаться в Аполлоновом бессмертии и представлять себе чуть ли не воскрешение умученного дерзеца и матч-реванш — это ли не богохульство и не клевета?..

«Я с мертвыми не развожусь»

Через три месяца после возвращения из Кисловодска, где были написаны стихи об уснувшей Гее, Лившица арестовали.

Осенью 1937 года чекисты «раскрыли» (читай: сфабриковали) огромный и разветвленный правотроцкистский заговор писателей под руководством Тихонова и Эренбурга с целью убийства Сталина. Примечательно, что сами Тихонов и Эренбург никак не пострадали, а вот по тем, кем они якобы руководили, каток репрессий проехался вовсю.

Аресты по этому делу растянулись на девять месяцев. Первым — еще 20 июля 1937 года — был арестован Николай Олейников, но четкая связь его дела с «заговором писателей» скорее не прослеживается.

Лившица арестовали вторым (а если Олейников ни при чем, то первым) — в ночь с 25 на 26 октября 1937 года. Видевшие его в тюрьме с трудом узнавали в окровавленном и психически сломленном человеке жизнелюба и сибарита Бенедикта Лившица. Он явно не выдержал обрушившихся на него пыток и начал давать следствию обильные «показания».

11 января 1938 года, отвечая на вопрос следователя о террористическом характере их заговорщицкой организации, Лившиц сказал:

Приговор Бенедикту Лившицу — «10 лет без права переписки» — сегодня уже не нуждается в разъяснениях. 21 сентября 1938 года вместе с писателями и поэтами Юркуном, Дагаевым, Стеничем и Зоргенфреем Лившица расстреляли в здании тюрьмы на Нижегородской улице, 39 в Ленинграде.

Мандельштам (кстати, тоже фигурант этого «заговора», но посаженный по другому делу) пережил своего друга всего на три месяца…

Между 3 и 5 марта 1938 года, перед отъездом в Саматиху, где его арестовали, Мандельштам в последний раз съездил в Ленинград. Именно тогда — в последний же раз — они увиделись с Ахматовой. Надежда Яковлевна вспоминала:

По телефону!..

К этому приезду уже начали сбываться самые мрачные пророчества о «мертвецов голосах» и о «гостях дорогих». Лившицу, Стеничу, Выгодскому — одним из самых близких Мандельштаму людей — было уже не позвонить. Всех их арестовали, кого — осенью, кого — зимой…

С Беном Лившицем не удалось проститься и в предыдущий приезд — летом 1937 года. На ранний, с вокзала, звонок Тата (Екатерина Константиновна) Лившиц, жалея мужа, будить его не стала. Бен весь день просидел у телефона, словно догадывался или предчувствовал, что этот их тысяча первый за жизнь разговор, если бы он состоялся, был бы последним.

Но Мандельштам, увы, так и не позвонил.

Екатерина Константиновна, и в старости не склонная к сентиментальности, рассказывая это, словно заново переживала свою невольную вину и не сдерживала слез. Ведь до ареста самого ее «благоразумного» мужа оставались тогда считаные месяцы!

24 октября 1957 года Бенедикт Лившиц был реабилитирован. 25 декабря 2016 года в Петербурге на фасаде дома 19 по Баскову переулку, где поэт был арестован, в память об этом установлен мемориальный знак «Последний адрес».

Саму Екатерину Константиновну арестовали в ночь с 30 на 31 декабря 1940 года — буквально под Новый, 1941-й год. Но не как жену врага народа, а по «своему» делу — за «контрреволюционные» разговоры и пораженческие слухи. Свой срок — пять лет лагерей — она отсидела в Сосьве сполна. Вернулась — и узнала о гибели сына под Сталинградом.

Во время следствия к ней «сватался» тюремный прокурор. Обещал, наверное, закрыть ее дело. Это ему она тогда сказала свои бессмертные слова: «Я с мертвыми не развожусь!..»

В 1930-е годы вышли две антологии французской поэзии в его переводе: «От романтиков до сюрреалистов» (1934) и «Французские лирики XIX и XX веков» (1937). Похожую Лившиц мог бы составить — и составил бы, когда бы не погиб — и из своих грузинских переводов. Он был, кажется, единственным переводчиком, кто всерьез взялся и за изучение грузинского языка!

Чуковский К. Эго-футуристы и кубо-футуристы // Чуковский К. Собр. соч. В 6 т. Т. 6. М., 1969. С. 249.

Впрочем, именно то обстоятельство, что он в этом футуристическом чаду оставался своим, но трезвым, позволило ему так обстоятельно отрефлексировать «будетлянство» в «Полутораглазом стрельце»!

Эта встреча состоялась в марте 1937 года.