Как дышать в аквариуме

Варя Яковлева 

Автор фестивального хита пронзительного анимадока «Жизнь-паскуда» — трагической истории бомжа, домом которого стала скамейка железнодорожной платформы. Люди равнодушно проходят-спешат, а бомж замер под тряпьем… Что с ним случилось? Жив ли? Куда не доехал?

Ни думать, ни читать, ни рисовать — сил нет. Мы будто в коллективном сне оказались. 

Если переводить в слова свои ощущения — то это внутренняя катастрофа, личностная, профессиональная, общенациональная. Когда в 2014-м произошли события на Донбассе, помню, как я переживала. Но после 24 февраля просто впала в анабиоз. Раздавили меня даже не трагические новости о «спецоперации», а вот это <…>, насилие <…>. Страшно, что эту позицию искренне разделяют многие образованные люди, люди с духовным саном. Осознание этого не оставляет мне воздуха. Не понимаю, как существовать среди того, что всегда было родным. Вместе с тем я пришла к выводу, что я патриот, потому что мне невыносимо больно за мою страну. Что раскол внутри страны меня уничтожает. Страшно за всех нас. За будущее. Я всем сердцем сочувствую украинцам. И крайне трудно признаться себе, что после этой катастрофической ситуации они пойдут вперед, чувствуя внутреннюю правду. А мы? Разваливаемся на куски. Наше правительство не слышит и не хочет слышать голоса интеллигенции. 

В анимацию пришло поколение талантливых авторов. И вот каждый оказался перед сложным выбором. 

Либо ты остаешься в России и продолжаешь работать так, как работали наши предшественники в Советском Союзе, когда при тотальной цензуре они умудрялись создавать прекрасные произведения. Либо ты уезжаешь. Ныряешь в чужую жизнь, пытаешься стать в ней своей. Прирастить чужую кожу. И нет правильного пути. 

Мы существуем на деньги государства, хотя не принимаю эти попреки сверху — мы же платим налоги. Но за границей подобной поддержки ждать не приходится. И в жесткой системе грантов русским художникам будет значительно сложней получить финансирование. Надо набраться духу и сделать ответственный выбор — вдруг Вселенная откликнется. 

Вася Чирков 

Его «Белый, белый день» — чудесный живописный фильм об огромности мира во всей его красоте и тишине. Сегодня эту картину, в которой белый свет оставляет след на воде вместе с жуком-водомеркой, дрожит вместе с листьями под дождем, звучит в лягушачьем хоре и крике младенца, — смотреть просто больно.

Шесть лет я снимал этот фильм. Мне хотелось рассказать про норму человеческой жизни. Про то, как лист, оторвавшись от ветки, ищет землю, про дождь, про тайну рождения, про необязательные и очень хрупкие вещи, из которых жизнь и состоит. В фильме нет отрицательных персонажей, и это важно для меня. Существуют простые драматургические конструкции, в которых есть злодей и герой, белое побеждает черное, но это не более чем аттракцион. Мне хотелось создать пространство, в котором есть сочувствие ко всему живому. Чтобы ребенок, который смотрит этот фильм, чувствовал, что мир открыт и безопасен, и рос в этом ощущении. Когда автор или общество начинает говорить о великих идеях, теряется что-то самое ценное, и прежде всего — человечность. Возникает иллюзия смысла там, где его нет. С другой стороны, есть вещи, которые кажутся бесполезными. Например, красота. Но дело в том, что красота созидательна сама по себе. 

Мы много общаемся с совсем юными ребятами. Им сложно понять, что происходит. Не хватает опыта, какой-то опоры. Поэтому на занятиях стараемся говорить с ними о вещах, которые не меняются. На днях ходил в Пушкинский музей, смотрел на работы Кандинского, и это были минуты нормальности. Думаю, вернуться туда вместе со студентами.

Я до последнего момента не был уверен, стоит ли ехать на фестиваль в этом году. Но приехав, увидел здесь стольких прекрасных, переживающих, думающих людей. И еще были замечательные, честные фильмы, за которые я очень благодарен их авторам. 

Я сейчас перечитываю Пастернака. В его ранних стихах сложная архитектура, метафорический язык. А к концу жизни вроде бы про грибы, овраги, снег, солнце, которое разлито по земле. Он был вынужден писать, преодолевая сильнейшие ограничения. При этом он работал над собой, искал смыслы и очищал форму. Это монашеский путь, это путь сильного человека. 

Маша Коган-Лернер

Фильм «За забором» о жительнице ПНИ Ире, спецприз прошлогоднего Суздальского смотра и целая коллекция фестивальных наград. Все в том фильме из проволоки. И сама Ира, и ее кровать, и таблетки, и кем-то изъеденная зубная щетка, и вода для чая из горячего крана. Каждый день из проволоки. Точно выбранная технология как воплощение «зазаборной» жизни пробуждает острую эмпатию.

Я ищу выход, но все так жутко и непонятно, кругом тупик. Выбранная для запуска еще в мирные времена тема — «Дети в карантине» — сейчас требует коренных изменений. Другая жизнь. Карантин уже кажется драматическим, но вместе с тем прекрасным временем, когда можно строить планы, на что-то надеяться. А сейчас мы в воронке непреодолимого кошмара, кризиса, вины. 

Недавно меня задержали за участие в мирном протесте, я подошла к полицейским, которые <…>, и сказала, что это проявление насилия и что это незаконно. Меня забрали в УВД. И я вспомнила, как ездила по фестивалям с фильмом «За забором» и повторяла перед показами: «Свободу людям по обе стороны забора!». Уже тогда ко мне подходили люди и говорили: «Маша, какая ты смелая» Что? Я же ничего героического или крамольного не сказала. Но с каждым днем разрастается страх, наращивается давление. Экстремистскими могут назвать самые простые и безобидные вещи. Например, вот это мое синее платье с желтым шарфом. 

Первые дни этой начавшейся в феврале беды у меня был ступор: «Что говорить детям, как успокоить?» У меня их трое. Раньше в любой ситуации, когда что-то случалось сложное, страшное, я находила слова. Даже когда совсем недавно у меня умерла мама… В любой ситуации могла сказать им: не бойтесь, ничего, мы справимся. А сейчас искала и не могла найти… И все же я нащупала какую-то точку устойчивости, то единственное, что могу контролировать. И теперь я им все время сообщаю, что я их люблю. Что это неизменно, вне зависимости от того, что со мной происходит или что может произойти. Что моя любовь абсолютна, постоянна, безгранична. И это работает. 

Анна Любимцева

Ее «Мармелад» — вольного дизайна воздушная история абсурдистской любви. Девушка влюбляется в голубой Мармелад, пробирается внутрь него, плачет голубыми слезинками и даже мечтает выйти за него замуж. Сочетание сюра, юмора и нежности.

Мне сложно говорить, приходится себя контролировать. Сейчас совсем непонятно, что можно говорить, а что нельзя, и из-за этого чувствую себя небезопасно. Но контролировать можно слова, сложнее с состоянием. 

Пытаюсь нащупать какие-то психологические защитные механизмы. Представить, что нахожусь в аквариуме. И все, что происходит, — это снаружи аквариума. А мои чувства притуплены. Вроде бы понимаю, какие страшные, чудовищные вещи происходят… но как будто ничего не чувствую, срабатывает какая-то анестезия. Это очень совестно, понимаю, скольким людям сейчас плохо, какую боль они испытывают…

Если в одно слово собрать мои эмоции, то это чувство скорби по прошлому, будто в один момент, одной черной ночью все убилось и раскололось. Хочется обратно собрать эту цветную мозаику, в которой просто мир. Друзья. Профессия. Пытаюсь делать это мысленно, обманывать себя, представляя, будто у меня нормальная жизнь.

Дышать и работать в аквариуме временами получается. Проблема в том, что когда я засыпаю, не контролирую свое бессознательное. И весь этот липкий кошмар, от которого прячешься, приходит во сне. Просыпаюсь уставшей, разбитой. 

Мой новый фильм, который сейчас снимаю, — об отношениях, привязанности мужчины и женщины, запертых в домике. А снаружи, вокруг этого домика, живут дикие люди. Финал должен был быть трагичным, очень печальным. Недавно я его изменила, решила сделать хэппи-энд. С помощью искусства словно пытаюсь изменить саму траекторию реальности, вывести ее из ночи к светлому концу. Или к светлому началу. 

Катя Алдашина-Филиппова

Анимационное эссе — фильм на стихи Мандельштама «Квартира тиха, как бумага». Панорама по квартире поэта, словно только что вышедшего из комнаты: на минуту ли? или навсегда? За окном снег и мальчишка с санками. И отчего-то ощущение безвыходности, тисков, сжимающих и эту едва живую пишущую машинку, и ходики на стене, и черный телефон, «застывший лягушкой». Весь этот хрупкий живой мир. 

Пытаюсь не думать о происходящем. Получается не всегда. У меня ощущение, что мы все едем в поезде без машиниста. Стараюсь даже не смотреть в окно. Сидеть в своем купе и заниматься своим десятимесячным ребенком, преподаванием. Нам советуют не разговаривать на политические темы со студентами, пусть занимаются своими профессиональными делами. Пусть не смотрят в окно. 

У меня в суздальском конкурсе маленький фильм на стихи Мандельштама про человека, который при внешней видимой свободе оказывается в тюрьме своей жизни. Заперт внутри домашнего ареста, в котором заперли его страну. Мы все внутри этой комнаты.

Этот фильм про внутреннюю тюрьму. И про возможность свободы внутри купе. 

Я выбрала голос Михаила Ефремова, потому что переживаю за него. Представляю, как в один миг жизнь изменилась: свободный человек оказался в камере на долгих 8 лет. В тюрьме строгого режима. И там он микроскопом «забивает гвозди»: вставляет молнии в одежду. Знаю, что он виновен. И очень ему сочувствую. Воспринимаю его как родственника, попавшего в беду. А теперь еще ощущаю какую-то особенную связь с ним. Мы же все теперь под домашним арестом. А он — в двойном плену. Не знаю, что ему можно писать. Письма цензурируются, говорят, что они там слушают радио «Маруся». Я написала ему, чтобы он думал о том, что это все обязательно закончится. Я тоже хочу так думать. Желаю ему, чтобы каждый день он находил какую-нибудь отдушину. Что когда-нибудь он непременно увидит своих детей. Я и сама теперь стараюсь следовать этому совету. Делать маленькие хорошие дела, которые от меня зависят, помогать кому-нибудь. Искать отдушину.