Куропатки и рогатые олени…

Московский Художественный театр открыл сезон премьерой — пьесой Теннесси Уильямса «Трамвай «Желание».

ПЬЕСА — из самых знаменитых в ХХ веке, классика американской драматургии. Сюжет: старшая сестра, Бланш, аристократка с Юга, приезжает в Нью-Йорк, к младшей, замужней, Стелле, в ее скромный, если не сказать убогий, дом. Между Бланш и мужем сестры Стенли возникает сильнейший антагонизм: два сословия, две реальности, две культуры. Бланш пытается (безуспешно) открыть Стелле глаза; Стенли, поняв, что происходит, вникает в детали биографии новой родственницы. Отчий дом «Мечта» пошел с молотка, муж застрелился, Бланш стала зависеть от «доброты первого встречного»… Во втором акте Стеллу увозят в роддом, а Стенли насилует Бланш. Финал: сумасшедший дом, куда ее сдают муж и жена. Вот на таком жестком каркасе висит в воздухе разных эпох марево текста, бьющего микротоками сложных состояний. «Трамвай...» экранизирован с участием Вивьен Ли и Марлона Брандо. Он же, Брандо, играл и в самом первом, вошедшем в историю, спектакле Элиа Казана 47-го года.

С тех пор конфликт человека штучного и человека нормального, хрупкой души и жизненной силы, изысканности и ординарности, заложенный в пьесе, обошел сцены мира. Пьеса о том, какой трагичной может быть чувственность, как болезненно столкновение уходящей, аристократической натуры и наступающей животной силы, о том, какой бывает женщина в полном тупике, о человеческой уязвимости — и еще о тысяче вещей, зависящих от решения, то есть — режиссера.

РЕЖИССЕР — Роман Феодори. Интересно, откуда стало известно, что он умеет ставить? Казалось бы, недавний его опыт на столичной сцене — «Укрощение строптивой» в Театре Наций, который не смогло спасти даже участие Чулпан Хаматовой, мог бы вдохновить руководство МХТ на отказ от замысла, объявленного в начале прошлого сезона. Но… Как сказано в детских стихах Маршака «…А то, чего требует дочка, должно быть исполнено, точка!» — только дочку в этом случае следует заменить на жену…. Быть женой художественного руководителя во все времена значило одно: право на первые роли. И Марина Зудина решила, что уже достигла класса мастерства, который позволит ей сыграть одну из самых манких драматических ролей мирового репертуара.

ГЛАВНАЯ РОЛЬ — опасная вещь. Ведь ничто так крупно не обнаруживает способности актрисы, как беззащитность первой партии. Бланш Дюбуа, если играть ее без второго и третьего плана, — ломкая, зацикленная на себе истеричка, манерная и лживая кривляка. Чтобы эти свойства сложили характер, который подтверждает сложность жизни и вызывает сострадание, на сцене должно быть существо другой породы и природы. Такой, скажем, была Альма Ольги Яковлевой в спектакле Эфроса по пьесе Уильямса «Лето и дым». Марина Зудина, очевидно, актриса сильной воли и готовности к тратам себя, но этого недостаточно. В ее устах нервный, повторяющийся вопрос Бланш: «Как я выгляжу?» — означает лишь то, что означает. Одна из странностей героини — многочасовое сидение в душе, но если в иных постановках это читалось как попытка смыть с себя прошлую жизнь, стереть следы с тела, как леди Макбет хочет стереть кровь со своих рук, — здесь это просто «пробка» в коммунальной жизни обитателей дома при неумеренном расходовании воды. Финал Зудина играет так, что зал считает: ее увозят в сумасшедший дом за якобы ложь об изнасиловании — не потому, что она сломана, раздавлена, с ума сведена происшедшим. Ни утонченности, ни внутренней свободы, ни ранимости. Без сильного режиссера актрисе в этой роли не обойтись.

ПАРТНЕРЫ. Кроме Зудиной в спектакле заняты Ирина Пегова (Стелла), Михаил Пореченков (Стенли), Михаил Трухин (Митч). Пегова в первом действии перетягивает «одеяло» на себя: она точнее, естественнее, обаятельнее. Во втором акте одной естественности уже не хватает, а иных красок режиссер не дает, и актриса, к сожалению, не находит. Пореченков, казалось бы, чем не Стенли: брутальный мужлан, с грубоватым обаянием? Но ничего нет в этом Стенли — ни мощи, ни боли, ни даже чувственности. Когда-то американский критик Г. Клермен писал, что такие, как Стенли, создают почву для фашизма, «если рассматривать последний не как политическое движение, а как состояние бытия». Что ж, актуально до чрезвычайности. Как и связь жестокости, заложенной в характере персонажа и его сознании поляка-маргинала, с законами сегодняшнего общества.

Но треугольник Бланш—Стенли—Стелла выглядит таким до уныния бытовым, что кажется: дело происходит в глубокой провинции, вовсе не духа, а ремесла. И Митч, поначалу как будто являвший некоторые человеческие черты, к финалу спектакля делается беспомощным и картонным.

А главное тут — актеры миманса. Большая группа молодых артистов, извивающихся, пластающихся по сцене, изображающих тени былого, — то ли южного, тронутого распадом счастья Бланш, то ли ее распутного прошлого, — короче, некий пластический декаданс, наивно-иллюстративный до комизма.

Один из эффектов деятельности Феодори — тотальное дежавю: все это уже было у кого-то, когда-то (китайские фонарики, дощатые стены, пластические иллюстрации, «невидимые» персонажи, похожие, как близнецы) и, когда режиссер собирает из чужих приемов свой «Лего», все оказывается сплошь банально, ни черты единственности. Спектакль Феодори не ставит, а строит из готовых элементов. Потому и одна из лучших мировых пьес ХХ века в его руках становится подобием историй, которые происходят в «Доме-2». Отметим еще тот очевидный факт, что играть старую пьесу, уже идущую в двух театрах Москвы, не внося в нее нового смысла, в дни, когда страна живет, спорит и льет слезы в тысячах километров от того, что происходит на сцене, — значит добровольно ложиться в тину дней.

Ни один сезон не похож на другой, их несходство зависит от того, какие у театра отношения со временем и, пардон, искусством. В МХТ главные премьеры намечены на вторую половину сезона, ближе к 80-летию Олега Табакова. Среди них «Мефисто» Клауса Манна, над которым будет работать Адольф Шапиро. К тому же в МХТ возвращается Константин Богомолов, ему все простили и дали ставить два спектакля: «Гамлет» (там есть роль Гертруды, если помните) и бенефис к юбилею худрука — «Юбилей ювелира» по пьесе Николы МакОлифф.

В первый день сезона в Камергерском открыли памятник Станиславскому и Немировичу-Данченко. «Бронзовая статуарная группа» являет собой двух гламурных, несколько траченных годами господ в богемно накрученных шарфах, с сильно фиксированными усами, лицом к Тверской, спиной к театру и Чехову. Они опираются на некую стелу или урну (возможно, с прахом легенды?), на которой с тылу памятника начертано латынью: «Homines, leones, aquilae et perdices, cervi cornigeri…», то есть знаменитое «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени…» Отлито в Италии. Скульптор и архитектор Алексей Морозов.

— Ну почему, почему рогатые олени?! — возопил, огорчившись не на шутку, один из театральных историков. — У них были прекрасные, верные жены!

Далекое внешнее сходство, может быть, и угадывается, при глубоком отсутствии сходства внутреннего. Оказывается, внутри у памятников не одна только бронза. Ну и куда же в итоге привез нынешний МХТ его собственный трамвай «Желание»? К исполнению. Все — слава, деньги, власть — случилось. И — памятник...