В Фурманове ужились пират и музейщик

У поворота на Фурманов Нина Клюкина много раз просила повесить указатель про музей. Ей все обещают, но почему-то не вешают. А жаль — может, кто-нибудь бы и заехал, и посмотрел, что можно при желании сделать из маленького тихого музейчика, посвященного чапаевскому комиссару и средней руки писателю, чье имя городок Середа Ивановской области носит с 13 марта 1941 года.

Оказывается, при желании, мозгах и сердечном участии маленький тихий музейчик можно сделать удивительно живым.

В прежние времена музей был включен в обязательное посещение для всех путешествующих по Золотому кольцу, в день было по семь-восемь экскурсий, а за год с жизнью автора — основателя чапаевианы знакомились двадцать пять тысяч человек со всего Союза. «Знакомились», может, слово не совсем подходящее, потому что многие приезжавшие плоховато говорили по-русски, и как-то одна тетенька с далеких хлопковых полей, почтительно прослушав рассказ музейного сотрудника о революционных буднях комиссара, в конце спросила очень впопад и очень про Фурманова: «А у вас в КострОме есть пАрлоновые халаты?».

Но даже и таких экскурсантов скоро не стало. А план по посещаемости продолжали спускать и ждали его выполнения, несмотря на то что музей умирал, стены облупились, крыша текла, полы стонали и по ним требовалось ходить особой деликатной походкой, а температура воздуха внутри круглый год была равна температуре воздуха снаружи. Денег на ремонт, естественно, никто не давал.

И Нина, по образованию физик, а совсем не музейщик, решает, что если человек не идет в музей, то музей пойдет к человеку.

— Да и кто бы мог в тот ужас прийти, чтобы нам не стало стыдно? Когда музей неэстетичен, нельзя в него никого приглашать, — с уверенностью говорит она мне сегодня.

А тогда — в начале 90-х — директор поняла, что пришло время мыслить вольно и искать какие-то новые пути в работе. А еще она поняла, что история родного края гораздо более многообразна и удивительна, чем история чапаевского комиссара. Она предложила фурмановским школам выезд музея «на дом» с краеведческими лекциями и демонстрацией экспонатов.

Так Нина Клюкина открыла эру работы «на баулах».

В течение почти десяти лет зуб мамонта размером с мужской ботинок сорок второго размера и весом килограммов пять, топор первобытного человека, глиняные черепки и другие собранные в середской земле интересные вещицы путешествовали из школы в школу, а таскали все это на себе в обыкновенных деревенских баулах маленькая, худенькая, похожая на студентку Нина и единственная положенная ей по штату сотрудница — конечно же, в нарушение всех инструкций.

В свободные от путешествий с мамонтовыми зубами дни они шили белые хлопчатобумажные мешочки, материал на которые выпросили на ткацкой фабрике. В мешочки потом напихивалась бумага, и это приспособление вешалось между экспонатами в фондах музея, чтобы они не задевали друг за друга. На деревянные стеллажи, на специальную вощеную бумагу, как и на многое другое, статей расхода просто не было.

А потом к власти в Иваново пришел помешанный на коммунистических идеях Владимир Ильич Тихонов. Седьмого ноября он приехал осмотреть музей чапаевского комиссара и, не зная про полы, требующие деликатной походки, провалился в подпол.

Здоровье Владимира Ильича не пострадало, а Нина Клюкина получила деньги на ремонт, распорядилась средствами умно и по-честному, здание отремонтировала, сделала совершенно новую экспозицию и вдохнула в музей качественно другую жизнь.

Фурманов-человек постепенно несколько отодвинулся на второй план, уступив место Фурманову-Середе, старинному городку, и музей стал больше историко-краеведческим, и даже зал, посвященный быту семьи Фурмановых, на самом деле просто показывает быт семьи середского мещанина.

На втором этаже в музее — выставочный зал, в центре которого стоит старинный стол с цветком в горшке и яблоками в вазе. Яблоки можно есть, и никто за это не заругает. Здесь же малюсенький кабинетик директора, заваленный книжками и картинками. У директора есть компьютер, но нет интернета, и узнавать о новостях в музейном мире она может, только когда едет в Иваново. На стене в кабинетике висит календарь с портретом писателя Булгакова и словами Мастера: «Человек без сюрприза внутри, в своем ящике, неинтересен».

Теперь школы приходят к Нине Клюкиной сами, дети осматривают маленький музей, в котором раз в месяц обязательно открывается какая-нибудь новая выставка — то батик, то фотографии, сделанные церковным дьяконом, то народные костюмы из ивановских тканей, а потом играют в музейное ориентирование. Это придуманная все той же неугомонной Ниной отличная игра, в которой, как на ямщицкой тройке, нужно мчаться побыстрее от станции к станции, отвечая на всякие хитрые вопросы. Например, на станции «Житейская» нужно отгадать загадку «рыба в море, хвост на заборе» и найти этот предмет в экспозиции, а на станции «Медицинская» требуется прочитать старинный рецепт и сказать, как рекомендовал врач принимать лекарства господину Скворцову. А вот вопрос с «Фабричной»: найдите фотографию владельца «Товарищества мануфактур братьев Горбуновых» и фотографию электрической станции фабрики тех же самых братьев. Все ответы можно отыскать в музее, если, конечно, внимательно его осматривать. И родной городок, и его история начинают представать немножко в другом свете.

А хлопчатобумажные мешочки служат Нине Клюкиной до сих пор…

Названия деревень и сел вокруг Фурманова никак не изменились за последние два века, перечислять их — как читать поэму Некрасова:

Некоторые деревеньки уже совсем слились с городом — вот как сельцо Акульцево. В Акульцеве в маленьком, почти кукольном домике живут с двумя детьми Оля и Серега Николаевы — люди странной породы, которых многие в Фурманове считают не то чтобы совсем дуриками, но как бы «с тараканами». И не за то, что Николаевы плохо умеют зарабатывать деньги, а больше за то, что все, что зарабатывают, тратят на «глупость» и не получают никакого дохода. «Глупость» — это семейное издательство ОСНа, в котором Николаевы печатают книжки стихов и рассказов, написанные жителями района.

Зарабатывать-то Николаевы как раз умеют: Серега очень рукастый, вечно всем в округе что-то чинит, детям своим отгрохал во дворе игровую площадку, дома у них вся мебель Серегиными руками сделана, а летом он мастерит печки — на деньги от печек они потом целый год живут.

Дело не в зарабатывании, а в том, что заработанное Николаевы полностью вкладывают в издательство, оставляя себе на жизнь более чем скромное пособие. Денег с авторов они не берут — хотя бы потому, что денег у авторов нет.

— Мы издаем книжки, чтобы помочь творческой личности выжить. Мы настраиваем людей на чтение, а потом видим, что многие вдруг по-сумасшедшему начинают писать, такой взрыв энергии происходит… Этими книжками мы показываем людям, что они нужны, — говорит Серега.

Вот живет маленький город, и в нем есть люди, которые хотят писать. Я не о качестве этой литературы говорю: в конце концов, Фурманов — не Литинститут, я говорю о самом факте. И находится человек, который им все эти писания хоть как-то редактирует, исправляет, печатает и издает. ЗА ПРОСТО ТАК. ЗА БЕЗ ДЕНЕГ. Просто потому, что ему нравится печатать и издавать. Он рассылает эти самодельные книжки в коленкоровых обложках по школам, библиотекам, он отдает их авторам — и редко когда кому-нибудь приходит в голову мысль хоть как-то Сереге и Оле помочь. Тут ведь рассуждение очень простое: раз делают и ничего сами не просят взамен, значит, есть у них на это средства и ничего им не надо.

Несколько раз Серега лавочку свою прикрывал, хоронил с крестом и могилой, решал жить, как все, — и каждый раз что-то случалось: то появлялся неизвестно откуда благодетель, дарил новый монитор к компьютеру, то автор с горящими глазами умолял сделать книжку, а то сами начинали чувствовать, что жизнь без любимого дела какая-то тухлая.

— Слушай, — говорит мне Серега со страстью, — ну ведь кто-то же должен что-то делать в этом духовно севшем государстве, где первое место занимает тело и все телесное, — ну хотя бы для тех, кто не хочет пить.

У Николаевых нет умения выискивать в интернете гранты, а в Акульцево и интернет-то пока не проведен, у них нет отношений с местным бизнесом, и они не знают, как этому бизнесу объяснить, что делается все не для прибыли, а просто чтобы люди себя чувствовали людьми. Да и, если честно, стоять с протянутой рукой Серега не умеет.

Оля Николаева работает соцработником, ходит местным акульцевским старушкам за продуктами да в сберкассу, Серега помогает жене. Утром на велосипедах, к одному из которых приторочен специальный ящик для их маленькой дочки Кати, они едут выполнять заказы. Вечером же, уложив детей, садятся к компьютеру. Книжки у них выходят в нескольких сериях: «Библиотечка родного края», «Библиотечка одного автора», «Эксклюзив». Еще они издают литературный альманах «Неслучайная параллель». Тиражи — от десяти до ста экземпляров. А недавно напечатали целых сто тридцать штук «Заметок краеведа» Лидии Павловны Королевой — подробную историю родного города и окрестностей.

Всего Николаевы издали почти три тысячи книг, а точнее — две тысячи четыреста восемьдесят семь экземпляров пятидесяти трех наименований.

Днем самая бурная жизнь в Фурманове идет на рынке. Почти весь товар здесь — привозной ширпотреб из Москвы, такая китайская дольчегаббана. Одна-единственная отважная старушка торгует тапками своего производства, в которых больше всего радует идеальное соотношение качества и цены. Прямо у ворот, на ящиках, продается гастрономическое ноу-хау под названием кисленица или щаница — квашеные мелко нарубленные верхние листы капусты, сохраняющие темно-зеленый цвет. Только из них, считают фурмановцы, и можно сварить настоящие кислые щи. У входа на рынок парень, одетый в камуфляж с аксельбантами, поет под фонограмму душещипательное ариозо: «если не страдать, значит, не любить, если не страдать, значит, и не быть» и продает желающим диски с другими философическими песнями своей группы «Десант».

На рынке можно услышать забавные местные словечки и обороты речи, которые без объяснения не всякий поймет. Фраза «совсем он меня замулындил, глаза обабурил и опять за фанфуриком потащился» означает: «совсем он меня замучил-затрахал-заколебал, глаза вытаращил и пошел в аптеку за пузырьком боярышника». Настойка боярышника, вообще-то предназначенная для лечения пароксизмальной тахикардии, — излюбленный напиток всех местных пьяниц.

Мало кто из посетителей рынка знает, что несколькими секциями здесь заведует бывшая завсектором комсомольского учета и жена настоящего пирата. Сам пират теперь — вполне благопристойный местный бизнесмен средней руки. Пиратом же он имеет право называться потому, что много лет назад бесстрашно прошел проливом Дрейка, отделяющим Огненную Землю от Антарктиды, за что в прежние времена гвоздили ухо и посвящали в морские разбойники. Серьгу в ухе пират не носит, но пиратский опыт использовал вовсю, когда пустился в плавание по российскому бизнесу в своем сухопутном Фурманове, стоящем на несудоходной реке Шаче. Чем только он не занимался — продажей мебели, лесом, торговлей яйцами, тканью, скупкой и перепродажей запчастей сомнительного происхождения, все время балансируя между свободой и решеткой. Двигателем, как и у всех признанных пиратов, были не только деньги, но и понты — покуражиться, снять полностью ресторан, показать, кто ты есть, нагуляться вусмерть, потом спустить все заработанное и начать сначала.

— Это я много позже понял, что самые дорогие понты на самом деле дешевые, — делится опытом пират сегодня, варя кофе на кухне в обычной фурмановской квартире и вспоминая, как однажды в Сибири братки, не шутя, повезли его в тайгу и поставили там на краю ямы два на полтора метра — убивать. Пиратская закалка, умение держать удар и главная пиратская составляющая — счастливый случай — спасли его, но с понтами было покончено навсегда.

— А что осталось в памяти от тех лет, кроме понтов и сибирской тайги? — А вот что, — ответил старый пират. — Однажды, в начале 90-х, мы повезли в Ленинград яйца. Целую машину. Очередь выстроилась, брали по нескольку десятков, сколько денег хватало. И, конечно, попались там битые, мы их и отдали проходившей мимо седенькой старушке, а сами стали дальше торговать. А старушка через какое-то время пришла обратно с омлетом из этих битых яиц — вот, говорит, сынки, поешьте. Так вот я ее и запомнил — маленькая такая, как блокадная…

Настоящая красота и гордость города — удивительная церковь с двадцатью одним куполом, которую можно полюбить уже только за одно название — храм иконы Божьей Матери «Всех скорбящих Радость». Церковь стоит рядом с вокзалом, и это первое, что видит любой приезжающий сюда или просто проезжающий мимо.

Деревянные дома в Фурманове отличаются кружевными, искусно вырезанными и раскрашенными наличниками, каких в соседних городках нет, только много домов стоит брошенных, они постепенно разваливаются, и никто их не покупает. Есть в Фурманове и три девятиэтажки с лифтами, две из них с работающими, а в третьей лифт по необъяснимой причине не работает с самого начала. И куда только жильцы не обращались — писали аж в Комиссию по правам человека при президенте, но лифт продолжал бездействовать, а несчастные лифтопораженцы, пыхтя и отдуваясь, вынуждены были каждый день карабкаться по лестницам. Правда, если нужно было поднимать наверх мебель или что еще, появлялся скромный мастер наладки шахт и цепей и за деликатное вознаграждение запускал агрегат. И так длилось долгих семь лет — до тех пор, пока одну из квартир не купил глава администрации. Дело сдвинулось с мертвой точки очень быстро, лифт починился, мастер наладки остался без приработка — в этом, конечно, ничего необычайного не было, просто, как написано в местной газете, «после неоднократных встреч с жителями, изучения создавшейся ситуации депутату удалось скоординировать действия МПО ЖКХ и других структур для скорейшего положительного решения существующей проблемы». Необычайным по размаху и силе воздействия было только торжественное открытие лифта, практически равное спуску на воду атомохода «Ленин» или выводу на орбиту первого спутника Земли, — с шампанским, здравицами в адрес местных депутатов, сдюживших то, что самому президенту оказалось не под силу, с телевидением, разрезанием обязательной ленточки, символической поездкой главы администрации вверх-вниз в обновленной кабине, улыбками восторга, слезами умиления и передовицей в газете «Новая жизнь», озаглавленной «Лифт действует!». Из всех слагаемых настоящего успеха не было только конной милиции, но ее в Фурманове вообще пока что нет. Скромный лифт, ради такого дела разукрашенный шарами и цветами, потупившись, принимал поздравления.