Колумнисты

Троянский конь и «легализация цинизма»

Мы будем говорить о праве, и пусть мертвые хоронят своих мертвецов

Общество

Леонид Никитинскийобозреватель, член СПЧ

2
 

На недавнем шествии памяти Станислава Маркелова и Насти Бабуровой я шел рядом с группой молодых людей, выкрикивавших речовки то против «капитализма», то против поправок в Конституцию. Это нонсенс. Но сами ребята мне симпатичны, и я попробую объяснить, как связаны капитализм и Конституция и почему левая мысль должна сначала целиться в правый угол.

Объявляя о желании баллотироваться в президенты РФ впервые, Владимир Путин обратился с «открытым письмом к избирателям», которое в конце февраля 2000 года опубликовали российские медиа. Вот что он, в частности, тогда сказал:

«Наша проблема — отсутствие твердых и общепризнанных правил. Как и любой человек, общество не может без них обходиться… Демократия — это диктатура закона».

Правоведы были озадачены доселе неизвестной формулой, но против необходимости общепризнанных правил никто не возражал. Однако игра не по правилам, а с правилами, стала фирменным знаком эпохи Путина, а когда «диктатура закона» сменилась более понятной «вертикалью власти», стало ясно, что просто шел поиск нашей «суверенной» альтернативы «ихнему» Rule of Law (правовому государству). Правила также постепенно образовались — только они оказались не очень твердыми и не совсем правовыми.

Не укладываемые в юридические формулы пассажи последнего послания вовсе не оригинальны — о том же, если расшифровать, не раз говорили Валерий Зорькин и другие идеологи: Россия не может управляться правом (буквальное прочтение «Rule of Law»), наша настоящая «конституция» это обычай. Это известная доктрина, восходящая к идеям славянофильства, вот только «вертикаль власти» исключает Конституционный суд, на его месте видится скорее коллегия жрецов (назовем ее хоть «Госсоветом»).

С точки зрения здравого смысла сакральный «суверенитет» граничит с паранойей: для экономики он опасен, а в остальном не видно, кто бы на нас покушался. Но обычай и не предполагает никакой «оппозиции», он рассчитывает, напротив, на «народность» — и вот, извольте: пакет поправок обсуждается с участием «народа», а затем — в пику «ихнему» референдуму — будет поддержан неким аналогом казачьего круга, где положено кричать: «Любо! Любо!» — а других слов в том уставе и нет.

Автор «конституционной реформы» едва ли ставил цель вытеснить из общей повестки собственно правовые вопросы, связанные прежде всего с отсутствием справедливого и равного суда, но так само вышло. Мы, напротив, обязаны помнить о праве, но памятуя и о том, что дискуссия о нем (ее еще в начале года открыл в «Новой» Владимир Пастухов) будет происходить параллельно универсуму российской политики. И в поправках речь лишь о персонифицированной власти, а «право» здесь — эвфемизм для обычая. Все самые характерные законы последних лет: об «экстремизме», об «иностранных агентах» или о суверенном интернете — попытка формализовать обычаи: «православия» (недопущения чуждых влияний), самодержавия («я начальник — ты дурак») и народности («любо!»).

Обычай кажется нам родным и понятным, он не требует оформления изощренным юридическим текстом (возможно, отсюда «понятия»), но эта ясность иллюзорная, она не позволяет строить планы: обычай не может быть точно зафиксирован, а власть, опираясь на него, объясняет свои решения всегда уже задним числом. Обычай работает всегда только в обрамлении неуловимо меняющихся идеологем, поэтому «правоприменителю», в чьих руках находится в том числе судебная власть, надо не столько понимать тексты, сколько смотреть телевизор, ориентируясь на снисходящие по вертикали «сигналы» и «веяния». А далее: «Закон, что дышло» — и это тоже обычай.

Обычай поддерживается культом силы, а право нужно в первую очередь слабому.

Только то и есть право, что через механизм независимого суда обеспечивает слабому (гражданину, меньшинствам) защиту от более сильного (государства, «масс»).

Но как раз обычай является «естественным», а право «изобретается» в те исторические промежутки, когда массы слабых оказываются достаточно сильны, чтобы требовать у власти учитывать интересы отдельной личности и прописать это в виде законодательных ограничений, то есть конституционно. Право связано с эмансипацией, освобождением от зависимостей, но в истории России такие периоды были столь редки и кратки, что подданные и не успевали стать гражданами, а уже какая-то новая власть загоняла массы обратно в стойло «самодержавия и народности» (и СССР — калька этой формулы).

В 1992–1993 годах, когда Россия проходила через одно из таких окон возможностей, Пьер Бурдьё прочел в Париже курс, вошедший в книгу «Экономическая антропология». Уличая неолиберальных экономистов (у нас это была команда Гайдара) в том, что их теории мало учитывают человеческий фактор, Бурдьё начал с анализа обществ, основанных на даре. Рынок никогда не вытесняет такие отношения полностью, они сохраняются, но в семье или между друзьями не противоречат ни общей логике рынка, ни регулирующему его праву. Вообще традиционно понимаемые «капитализм», «феодализм», «социализм» и даже рабовладение сосуществуют в разных исторических государствах, но в различных пропорциях, и отношения, основанные на даре, точнее назвать не докапиталистическими, а некапиталистическими, — а существенно то, что они неправовые.

Правовая (она же «капиталистическая») сделка не подразумевает ничего, кроме того, что там написано, а дар, всегда личностный, порождает неявную зависимость. Это своего рода «троянский конь», не сразу понятно, что у него внутри. Дар превращается во власть. В отношениях, основанных на даре, коммерческая выгода играет вспомогательную роль, и здесь следить надо за оборотом не денег, а власти (позиций). По мере распространения таких отношений и вытеснения ими правовых сделок образуется система покровительства, или клиентел. Право появляется (и исчезает) вместе с «капитализмом», а внутри клиентел господствует обычай.

Оставим экономику экономистам, а для юриста важна еще одна мысль Бурдьё:

право (изобретенное еще в Древнем Риме, но только для отношений между собственниками) с патриархальной точки зрения становится «легализацией цинизма».

Оно упрощает обмен, но одновременно и шокирует — так, бывшая советская интеллигенция была шокирована легализацией дачи денег в долг под проценты или брачных договоров.

Пропагандистская мифологизация «лихих 90-х» всегда включает в себя этот момент «легализации цинизма»: именно в таком духе характеризуются реформы Гайдара. Но при всем «цинизме» у права есть и другая сторона: оно плохо уживается с коррупцией. Лишь в рамках обычных, но неправовых отношений, возможна конвертация власти в деньги и наоборот.

Это и есть коррупция («порча»): обращение не капитала по формуле «деньги — товар — деньги», а полномочий по формуле «власть (дар) — деньги — должность».

Объявив «диктатуру закона» и под лозунгом «равноудаленности олигархов», Путин начал бороться прежде всего с капитализмом. «Дело ЮКОСа» подорвало едва возникшую правовую основу собственности — решениями, вынесенными в судах больше «по понятиям», был дан старт захватническим стратегиям «силовиков» на всех уровнях. А когда под предлогом теракта в Беслане выборность губернаторов была заменена их назначением (возвращение «выборов» в 2012 году сохранило за президентом право не только назначать врио губернаторов, но и сместить любого из них), стало ясно, что «вертикаль» возвращает советскую систему номенклатуры. Подчинение «силовых» министров непосредственно президенту и сосредоточение главных финансовых ресурсов и собственности в госкорпорациях сделали эту картину полностью завершенной.

При несменяемости назначающего и сохранении за ним права определять критерии назначений система номенклатуры неизбежно преобразуется в систему клиентел. Власть в виде должности, позволяющей реализовать распорядительные, финансовые, а также надзорные функции, нельзя в прямом смысле купить (разве что на очень низком уровне), но можно получить «в дар», продемонстрировав прежде всего верность (лояльность).

Наряду с должностными инструкциями и компетенциями, регулируемыми правом (но всегда в общей форме), у получившего должность возникает масса неявных обязательств перед теми, кто способствовал назначению. Номенклатурные отношения по самой своей природе коррупционны, хотя денежный оборот чаще всего сопровождает их не в прямой, а в косвенной форме: назначенец получает оклад и полномочия, а расплачивается чаще всего принятием «правильных» решений. Одаренный должностью не может отказаться от «решения вопросов», сложно и не принять благодарность: это нарушение обычая.

В нижней части номенклатурной лестницы оказываются «бюджетники» — это все, кто после постепенного сжатия «капиталистического» сектора с его «циничными», но ясными и при каждой сделке заканчивающимися (исчерпанными) обязательствами, получил свою должность в виде дара «от государства», а на самом деле от назначенцев более высокого уровня.

Не только страх потерять работу, но и чувство благодарности обеспечивает в том числе липу в избиркомах, лжесвидетельства в суде и другие систематические нарушения права, но тем самым и цементирует клиентелы.

Поскольку деньги оказываются не целью, а смазкой в системе циркуляции власти, появляются их удивительные излишки вроде 8,5 млрд рублей в квартире полковника Захарченко (которого, впрочем, другие его коллеги вскоре переплюнули). Размер этих заначек настолько впечатляет, что мы забываем поставить вопрос: а что это? Более или менее понятно лишь, откуда: источником таких астрономических сумм могут быть только откаты от бюджетных средств, которые учтены в ВВП как потраченные на что-то полезное «для народа». Это создает иную картину достижений, чем та, которую нам сообщают официально, но дальше излишки денег превращаются в чемодан без ручки: вложить их означает показать, а прогулять невозможно физически. Это скорее солевые отложения на стенках трубопровода, по которому циркулируют не деньги, а власть.

Вместе с тем, когда речь заходит о нищете медицины или образования, пропаганда убеждает нас своего рода пожиманием плеч, что мы живем при капитализме, и это его «гримасы». Но неявная отсылка к социализму здесь не работает: в СССР обязательства государства в области образования, медицины и другие не были столь же лицемерны, и созданная за последние 20 лет система отношений возвращает нас не к социализму, а в какое-то более далекое прошлое.

Право, «легализовавшее цинизм» в 90-х, тем самым выполнило свою задачу и было за ненадобностью отправлено в кладовку. Права нет, а цинизм остался, и это очень удобно.

Настоящий цинизм власти в том, что для «народа» она все еще придерживается версии, будто Россия — капиталистическая (и, как следствие, правовая) страна.

Все сказанное выше о коррупции относится не только к России. Коррупция есть и в тех государствах, которые в полном смысле Rule of Law — управляются правом. Вопрос лишь в соотношении секторов права и обычая, капитализма и, если хотите, варварства.

Демократия, при всех ее изъянах и нынешней ориентации на популизм, все же хороша сменяемостью власти, а также наличием возникающих вследствие выборов свободных медиа. Это единственная гарантия против клиентел, изобретенная цивилизацией. Однако демократия невозможна до тех пор, пока «подданные» не превратятся в граждан, и этот порочный круг может быть разорван только в удачно сложившийся исторический момент. То, что момент скоро наступит, несомненно: основанная на архаике система отношений не обеспечивает стране экономического развития. А уж насколько и для кого этот момент будет «удачным» — это другой вопрос.

Энергии реформ 90-х России не хватило. И сегодня надо требовать как раз возврата капитализма, в рамках которого право устойчиво теснит «самодержавие». Конечно, чисто волюнтаристские правки в Основной закон — плохо, но обычай не позволяет спорить, и все понимают, что они все равно будут приняты «стремительным домкратом». Может, это и к лучшему, что конституционная истерия продержится недолго — после этого мы все равно вернемся к более актуальной и, действительно, правовой повестке.

А что там, в судах-то, ребята? Разорвать сложившуюся за 20 лет систему оборота власти можно лишь в этой точке: в суде — органе, который полномочен законно применять (или легализовать применяемое другими) государственное принуждение. Но тут надо менять не запутанное «право» (сегодня это нереализуемая задача — все равно что приладить к деревенской телеге мотор) и тем более, как в анекдоте, не «девочек», а источник власти. Если, как провозглашает Конституция, вся власть в РФ принадлежит народу, пусть народ, не имеющий никакой реальной власти в виде должностей, и толкует «понятия» — может быть, передача большинства судебных дел присяжным и оказалась бы в конечном итоге переходной ступенью к праву.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera