Как есть

Вчера я дочитала книгу Дины Кабуловой «Первый «Ц». Авторка несколько лет преподавала в цыганском классе и помогала детям и семьям из табора. Одновременно «Новая газета»*, на страницах которой будет напечатана эта статья, объявила о катастрофе своего закрытия. Так совпало сразу два повода написать о важной тенденции, которую я вижу в последние десять — и даже больше — лет в пространстве русскоязычных текстов.

Я имею в виду первостепенную роль документальной прозы на литературном поле. Год за годом, задумываясь о лучших книгах русскоязычного пространства, я мысленно выбирала именно образцы документального жанра. Между прочим, среди них было немало шедевров (и здесь это слово не имеет иронического подтекста) авторов «Новой». Например, репортажи Елены Костюченко*: «Это шторм» — о ковиде, «Ржавчина. Как «Норникель» перерабатывает Таймыр в чистую прибыль», и, разумеется, «Интернат», повествовавший о людях в системе ПНИ. В последней из статей ПНИ становился не метафорой, а моделью страны, в которой люди делают жестокие вещи просто потому, что могут (а в лучшем случае — потому, что не знают, как действовать иначе). Но задолго до статьи Костюченко вышла книга Анны Клепиковой «Наверно, я дурак» — антропологическое наблюдение, развернутое в большую прозу. Книга так и называется: антропологический роман. Анна волонтерила в детском доме-интернате для инвалидов и в ПНИ и описывала свой опыт, свои наблюдения, в том числе, и за собой, и за подопечными, и за персоналом, и за другими волонтерами. В книге Клепиковой упоминается Маша Беркович, чьи книги «Нестрашный мир» и «Простые вещи» также отчасти принадлежат к жанру, о котором я говорю. В них описан процесс бытия с особыми детьми и взрослыми, закономерности коммуникации людей с разными возможностями. Но невозможно перечислить всех, иначе список будет огромным. Упомяну лишь еще один свежий текст, который я считаю крайне важным: «Словарь войны» Александры Архиповой* и Юрия Лапшина. Это тоже исследование, и оно тоже, на мой взгляд, стало событием не только науки или общественной жизни, но и литературы.

Да, помимо общественных, политических, журналистских, научных или педагогических достоинств все упомянутые тексты (а также другие, которые не уместились в краткий перечень примеров) являются образцами отличной литературы. Особенно наглядно это заметно на фоне современной им русскоязычной прозы. Очень немногие книги в жанре фикшн кажутся мне равными этим литературным «документам» по значимости и качеству текста.

Прежде всего, эти тексты — о важной, не обобщаемой конкретике. Наш мир живет настолько быстрой и разнообразной жизнью, что прием литературного обобщения больше не работает.

Говорят в таких случаях, что реальность превосходит диапазоном, яркостью и размахом любые писательские фантазии. Разумеется, это не так, не любые; но на своем поле (то есть на поле, где действует логика события, ситуации, человеческой жизни) реальность, безусловно, выигрывает у литературного «реализма». Чтобы в произведении появилась прибавочная стоимость по отношению к документу, можно идти несколькими путями. Можно подружиться с текстом и языком как таковыми, и тогда реальность вывернется швами наружу и покажет свои другие, скрытые, абсурдные законы. Это путь для экспериментаторов, писателей per se, преданных тексту и преодолевающих «литературу» ее же средствами.

Но можно пойти и другим путем, чтобы также перестать быть «литератором». Можно оставаться в пределах факта, точнее, вернуться к нему на новых основаниях: пристально вникнуть, взять интервью, понаблюдать и точно зарисовать, разглядеть подробно и конкретно — как устроен именно этот кусочек реальности. И вот тогда, отказавшись от обобщений, но не отказываясь от глубины погружения, личного участия или инструментов научного исследования, автор документальной прозы получает доступ к логике события, его внутренним механизмам. Наблюдаемое есть сущность, как сказал Гуссерль, «кажимость и есть бытие» (Wieviel Schein — soviel Sein).

Путь этот совсем не такой простой, как кажется: он многого требует от автора. Прежде всего — такта, чувства меры, эмпатии; кроме того — умения наблюдать и исследовать, не внося в репортаж ничего лишнего; зачастую — профессионализма, наличия особых инструментов проникновения в смыслы (будь то антропология или специальная педагогика). Пропорция литературного и документального, научного и журналистского, антропологии и автофикшн в этих текстах может быть очень разной: от Лидии Гинзбург до Светланы Алексиевич, и от «Опасных советских вещей» (еще один важный современный текст, далеко превосходящий все «литературные» попытки исследовать эпоху) до «Тихого пикета» Даши Серенко*. Когда-то считалось, что для хорошего репортажа достаточно погрузиться ненадолго в жизнь описываемых людей; полагали, что даже и для книги это именно то, что надо: потусовался с лесорубами, «ловко подметил», «ухватил» — и всё про них понял. Нет, это не так. Документалист всякий раз изобретает особую оптику; и результат никогда не гарантирован, а мотивацией не может быть простое описание: каждый из авторов, о которых я говорю, поставил себе важную цель, к описанию не сводимую.

Конкретность языка, говорение о ситуации, эпизоде и случае отличает эти тексты от «литературы»: речь идет о том, что автор видел, слышал, переживал, и о том, как он мыслил, какие выводы сделал. В этих текстах некуда спрятаться самому или спрятать какие бы то ни было натяжки или допущения. Фальшь или неверная интонация сразу заметны. Автору изначально приходится быть умным и взрослым со своим материалом: не бояться неудачи, не врать себе и другим, переносить моменты бессилия и отчаяния, сочетать бесстрастность и страсть, даже когда это почти невозможно. Документальный текст — это не только те попытки, которые удались, но и те, в которых автор неожиданно оказывается перед негативным результатом, пустотой, молчанием респондента, невозможностью куда-то проникнуть. Эти элементы черновика в итоге едва ли не важнее удачных раскрытий или наблюдений. В этом смысле документалист тоже экспериментатор, от него требуется еще и этот род бесстрашия: смелость признать, что не всё получилось, что ничего не открылось. Не только поэзия — езда в незнаемое, но и любая хорошая литература — прыжок веры.

В наши дни всё меньше становится медиа, способных донести до читателя — в глубоком смысле — слово правды. Во-первых, съеживается читательское внимание: любой вид познания требует хотя бы некоторого проникновения в текст. Во-вторых, репрессивная политика многих стран, в том числе российская, наказывает за попытки честного исследования. Но вопреки этому потребность в том, чтобы наблюдать и распознавать, не умрет. Доказательство этому — новые поразительные тексты в этом жанре, которые не перестают появляться, вызывать резонанс и пользоваться популярностью. Так что читателям и писателям остается лишь пожелать друг другу не терять смелости.

Ксения Букша

*Минюст РФ внес в реестр «иноагентов»