Зима будет большая

Автобус «Москва — Калязин» останавливается на центральной площади. На стенке автобусной остановки приклеены этикетки от пива, поверх хипстерского знака «пацифик» нарисованы члены. Болтаются на ветру огрызки объявлений о пропавших без вести.

Вдали виднеется главная достопримечательность города — торчащая из волжских вод часовня затопленного монастыря.

Напротив остановки прогуливается пара новобрачных в свадебных нарядах. Им бибикает дяденька на красных «Жигулях», отряхивая ноги, они залезают внутрь.

Вместе со мной дорогу переходят две девочки. Обсуждая новое видео какого-то блогера, они пытаются закатить детскую коляску на бордюр. Лежащий в ней грудничок что-то кричит на своем младенческом.

У заброшенного кинотеатра «Радуга» с уже выцветшей вывеской — огромный билборд социальной рекламы с пупсом и текстом: «Мама, не убивай меня».

Всюду стоят хрущевки из серого кирпича и белье всех цветов развевается на их балконах.

Калязин сам похож на музей российской повседневности.

А Музей Матери находится в 100 метрах от центральной площади — и он заметно отличается от окружающей калязинской действительности. Это аккуратный деревянный домик с зеленой крышей и указателем: «Улица Волжская, 3». И чуть ниже — небольшая металлическая табличка: «Музей Матери».

Об экскурсии я договорился заранее. Единственное, о чем меня спросила по телефону его хранительница, Зинаида Алексеевна Петрова:

— Вы случайно не мошенник? А то у меня такая история была… Нас тут просили даже телеграм удалить!

— Почти! Журналист.

— Еще лучше! — говорит она то ли с сарказмом, то ли с опаской в голосе. Но от встречи все же не отказывается и даже очень радуется, что к ней решили зайти в гости. — Только позвоните, как приедете, калитка всегда открыта.

Любовь и война

Музей Матери в Калязине Зинаида Алексеевна решила создать еще в 2017 году. Находится он прямо в родительском доме — том самом, где прежде жила ее мама Анна Яковлевна, а теперь живет на пенсии и сама Зинаида с супругом. Именно Анне Яковлевне, простой деревенской женщине, и посвящен этот музей. В нем ее дочка просто и очень честно рассказывает туристам о жизни мамы. «Жизнь каждого человека, даже «обычного», — невероятная история», — говорит мне она при встрече.

Пока я разуваюсь в предбаннике уютного деревянного дома, успеваю рассмотреть развешанные по стенам вырезки из районных газет, а также десятки семейных фотографий. Будто семейный альбом «высыпался» на всю стену.

Зинаида Алексеевна кричит мне:

— Вы с дороги и не ели-то! Садитесь!

— Как сынок наш, — подмечает ее муж Владимир Сергеевич, пока накрывает на стол.

Владимир с Зинаидой недавно отметили золотую свадьбу (50 лет). Владимир говорит очень мало, зато подносит жене кружку с чаем и очень по-супружески «с голосом» заканчивает истории.

— Мы были очень рады, что вы решили нас навестить, — продолжает Зинаида Алексеевна. — Потому что сейчас сюда уже совсем не приезжают. А раньше были годы, когда приходили часто. Даже ребята из пионерлагеря приезжали: по три, по четыре группы, по десять–двенадцать человек.

Яркие желтые стены на кухне украшены репродукцией картины «Мать и дитя» Климта. Репродукция связана крючком. А вокруг этой картины, где мать кормит ребенка грудью, висят фотографии Зинаиды Алексеевны с мамой в разные годы. Вот черно-белая, где она провожает совсем маленькую девочку в белом фартуке в школу, и дальше по кругу идут фото в цвете — уже дочь приобнимете маму где-то в саду семейного дома.

Вообще весь музей умещается буквально в один зал. В нем я и узнаю, что Анна Яковлевна родилась 26 мая 1923 года в деревне Ратчино Тверской области. Что была она труженицей тыла, ветераном труда и более 40 лет работала начальницей на почте в селе Семендяево.

Главные «экспонаты» тут — это смешные и необычные истории, которые вспоминаются при взгляде на фотографии. Или даже самые обычные, но именно это еще больше подкупает.

— Моя мама Анна Яковлевна с добрыми чувствами вспоминала свою малую родину. Хотя в немалой доле эти воспоминания были очень грустные. Когда ей, совсем маленькой девочке, исполнилось 14 лет, она лишилась матери. Она мечтала стать учительницей или медсестрой. Но папа не хотел, и пришлось поступить на специальность женское платье и костюмы…

Рядом с окном и швейной машинкой переливается на солнце фиолетовое платье, которое сшила мама Анна Яковлевна. На некоторых фотографиях она запечатлена в этом самом фиолетовом платье.

Потом Анна Яковлевна познакомилась со своим мужем Алексеем Смирновым, потом началась война (советской-финская).

Мы идем читать письма папы Зинаиды с фронта. Он долго писал своей Анне «в прозе», а потом вдруг начал писать письма-стихи, бесконечные по форме и очень теплые, простодушные по сути:

«Аня! Много писал тебе прозой — пред тобой открывался душой,
Без обиды, стыда и угрозы говорил о любви дорогой».

Ну а уже после войны, у них родилась дочка Зинаида.

— Когда я была маленькая, то училась в сельской школе, — рассказывает мне она. — Жили мы на почте. Мама уже работала там начальником. Семья занимала половину ведомственного дома! Поэтому я — почтовый ребенок. Когда я шла из школы, мне кричали: «Зина, Зина! Зайди, тебе письмо». В те годы дети переписывались с пионерами из разных стран. Особенно социалистических.

У Зинаиды Алексеевны до сих пор сохранилась переписка с девочкой из Болгарии.

— Мы с четвертого класса дружим. Она была Кристина Наумова-Христова, а стала Кристина Наумова-Петрова. И я тоже вышла за Петрова и поменяла фамилию, представляете? И мы переписываемся по до сих пор. Одна моя подруга вообще сумасшедшая была, говорила, что эти письма пахли другими городами и другими странами. Что, конечно, — она показывает «тю-тю», — но для меня почта это все равно окно в мир…

«Почему русские такие выносливые»

Окончив школу (уже в Калязине), Зинаида Алексеевна поехала в Ленинград, поступила там в педагогический институт имени Герцена. Много лет преподавала — сначала в школе, потом в Санкт-Петербургском государственном университете телекоммуникаций имени Бонч-Бруевича. «Была математичкой».

Гордо рассказывает, как однажды перевоспитала самый трудный класс, а потом эти же ребята (спустя много лет!) помогали ей делать визитки и сайт для Музея Матери. В каждом углу дома стоят различные поделки от бывших учеников и внуков.

Она показывает пальцем на огромный камень на подоконнике:

— Это материнское сердце. — Я пытаюсь его детальнее разглядеть, но это, правда, просто очень красиво выточенный огромный камень. — Мне мой сын Антон сделал на праздник. Говорит, вот такое большое сердце у мамы!

Мы рассматриваем другие поделки — уже ее мужа.

Потом смотрим смонтированный клип с фотографиями их семьи под грустную музыку. Меня не оставляет чувство какой-то неловкости. Такая открытость — и пугает и восхищает. Потом мы читаем стихи из сборника «Я — дочь языческой Руси…» — подружки-поэтессы из соседнего села, где есть стихи про всю семью Зинаиды: как ее муж пошел по стопам отца и трудился на заводе, про их сына, и снова про ее маму Анну…

— Но вот что мне пока сложно уложить в голове, — говорю я, осматривая безусловно милые, но самые обычные предметы быта и семейные фотографии. — Это очень личная семейная история, чтобы делать про нее музей. Не сочтите за грубость, но, может, ваша семья чем-то уникальна?

— Ничем! Обычная семья с обычной историей, — говорит с улыбкой Зинаида.

Мы снова разглядываем фотографии. Вот мама Зинаиды сидит на той же кухне, где мы сидели пару минут назад. Вот она у того же деревянного оранжевого забора «со всегда открытой калиткой», обнимает собаку.

Зинаида долго молчит, а потом вдруг резко признается.

— Честно, я в один момент потеряла искру.

— Почему?

— Потому что когда тебе много раз… — она недоговаривает причины своей грусти и резко поправляется: — Ну, когда уже давно никто не заходит… Просто потеряла искру. Мне как-то печально. Интерес, который вы проявили к музею совершенно неожиданно, меня вдохновил. Взбодрил…

Я сам не замечаю, как она стремительно меняет тему:

— Знаете, у меня подруга есть, выросшая на всем готовом. А я вспоминаю маму. Даже когда я была взрослая, она готовила нам ведро солонины и присылала это соленое мясо в ведре поездом до Питера, где мы уже жили с супругом. А у нас в Питере уже на балконе стоял мешок муки… Вот городским это невдомек. Зато я уже своим детям в период тяжелой перестройки, когда всё выдавали по карточкам, могла приготовить то, что они захотят. Даже с мясом! С детства мы всё лето всегда работали. И сейчас тоже вот мы работаем. И вот недавно мой сын Антон прислал статью интересную, почему русские такие выносливые и стойкие.

Она резко прерывается и смотрит в окно.

— Я, например, не знаю, что будет этой зимой.

— В каком смысле?

— Вот идет специальная военная операция. Что там будет? Чем закончится? Как долго будет продолжаться? Как ситуация изменится? Убрали бензин, да? Нет его. И что ты сделаешь? Ничего. А было время — вы, наверное, историю не так уж хорошо учили, потому что глубоко начинаешь вживаться в нее только с возрастом… И то она, история-проститутка, под каждое правительство ложится так, как надо правительству. Так вот, уж я закончила институт, тогда я стала разбираться в истории… Так… Я, между прочим, мысли потеряла, почему я хотела это сказать…

— Зима?

— Да! Что будет зимой — непонятно. А для многих это же правда вопрос выживания. Наша семья была всегда служащая, и рядом с нами по соседству была пекарня. Этот хлеб отдавали в магазин. Но купить его могли только служащие, а колхозники — нет. Такая фишка, что хлеб был методом управления населения! Потому и отбирали его, поэтому и голодомор-то был. Тогда и был «герой» Павлик Морозов, который сдал своего отца. Я в этом героического мало чего вижу. Нельзя быть предателем, стукачом нельзя быть. Поэтому надо оставаться человеком при любом раскладе.

В гостиной начинает играть патефон. Это Владимир Сергеевич поставил свою любимую пластинку «В лесу прифронтовом» и танцует локтями.

— Вот вам покажется это смешным, но всё же. Бывало, когда алкаши к нам забредут местные, мама всегда нальет им чай, усадит за столик в саду. Они потом такие благодарные: и лестницу нам починят и друзей позовут. А потом и все мы будем петь песни… Может быть, даже рассуждая с вами… Где же моя статья-то? А, вот! — она сдувает пыль с рамки. — Я возвращаюсь к статье про мою маму «Я люблю вас, люди».

Зинаида Алексеевна написала эту статью для местной газеты в честь маминого юбилея в 1993 году, когда той исполнилось 70 лет.

— Я не вру, это не какие-то помпезные слова. Это на самом деле так. Мама говорила: «Я так люблю людей, я готова обнять весь земной шар».

— Мудрая была женщина. — соглашается Владимир Сергеевич.

Зинаида начинает читать стихотворение, посвященное ее маме:

С молодыми ты ладишь, старыми, понимая их и любя. Как многим в жизни хотела бы быть похожей на тебя…

Ложка всё сильнее бьется о край чайной кружки — дзынь-дзынь. Зинаида Алексеевна не может сдерживать слез. Она закрывает рот рукой и стихотворение обрывается.

Муж Зинаиды успокаивает ее и уводит обратно на кухню.

Мамы не стало в 2011 году.

СВО и семья

Мы вдвоем с Владимиром Сергеевичем выходим во двор и прогуливаемся по саду. Здесь растет множество яблонь, которые они назвали в честь своих детей. С яблони «Антон» меня просят сорвать побольше яблок в дорогу обратно.

— Некоторые ветки уже сломаны, — объясняет мне Владимир Сергеевич, — потому что так много яблок растет, что старые ветки уже не выдерживают. Да и ветер какой…

А потом едва ли не шепотом добавляет:

— Эмоциональная она… Когда вспоминает о маме. До сих пор очень скучает… Вы там… Ну, вы поняли…

Сад, правда, выглядит очень ухоженным и уютным. Пока мы с Владимиром гадаем, как называются желтые цветы на участке, — из дома выходит и Зинаида.

— Мы праздновали в этом доме ее сто лет, но уже без нее… Что вы вынесли из нашего разговора? — спрашивает Зинаида Алексеевна, как бы ставя точку в нашей экскурсии.

— Надо будет с мамой поговорить.

— О чем?

Честно, я ей соврал в своем предыдущем ответе. Поэтому и развивать это вранье не хочу. Не говорить же, что я бы просто хотел посидеть с мамой в кафе и меньше ругаться из-за всего вокруг.

— Теперь расскажите больше о своей маме. А то чего я только про свою?

Мы смеемся.

— Конечно, огромная у меня семья, в каждой стране кто-то да найдется. А родилась моя мама в Харькове, потом… — Ба-бах!

В лице Зинаиды Алексеевны смесь непонимания и неожиданной боязности.

— Классненько… — перебивает она меня с легкой настороженностью. — На Украину не собираются родители уехать. Или собираются?

— Не собираются. Там сейчас много других наших родственников, кто не уехал.

— А вы общаетесь с родственниками, которые остались на Украине?

— Конечно.

— Ну что, туда побежите в случае мобилизации? — наш разговор звучит все так же спокойно, но Зинаида уже кажется очень расстроенной.

Дядя там родной. Моя двоюродная сестра. Это очень печально. Но у нее муж националист. Он сразу был националистом. Еще до этого всего. Это же западники, черновцы…

Молчим.

— Ребята, дождик, между прочим, — обращается она ко мне с мужем, держа в руках пакет собранных яблок. — Надо бы в домик.

Возвращаемся в дом. Но беседа уже сломана. Владимир Сергеевич убегает оплачивать коммуналку и по другим делам. Зинаида Алексеевна решает напечь мне блинов перед обратной дорогой. Это очень нервозные и неловкие для нас обоих блины.

— Вам помаслить блины чем-то? Сметана есть… — спрашивает она у меня.

— Нет-нет, спасибо!

— А ваша бабушка получается…?

— Да, тоже харьковчанка.

— Так, а он разве не наш еще? Не российский?

— ???

— Мы и так всю Украину газифицировали и всю Европу, только не себя. Садитесь есть блины…

Сидим в молчании. До этого тишину разбавлял свист газовой конфорки, пока она пекла блины. Из-за туч на кухне потемнело, но свет мы не включаем.

Я робко пытаюсь:

— Как это? Это же самое ценное. Люди. Ничего важнее человека нет. И мама ваша же так говорила: про «обнять всю планету».

— Я тоже так говорила…

Она долго смотрит в окошко. Там идет легкий дождик.

— А сейчас?

— Ешьте яблоки, — произносит она, не глядя на меня.

И ложка начинает всё сильнее биться о чайную кружку.

Андрей Данилов

* Минюст РФ внес в реестр «иноагентов».