Перекличка манкуртов

30 октября 2017 года я участвовал в организованной красноярским «Мемориалом»* Радонице — акции памяти жертв политических репрессий. На площадке у сиенитового камня возле культурно-исторического центра собралось несколько десятков людей, над которыми высился глава местного «Мемориала» Алексей Бабий, по очереди выходили к микрофону и зачитывали имена других людей, убитых в первые десятилетия советской власти — с датами их рождения и смерти. Крестьян, священников, военных, учителей, врачей…

С нами тогда уже всё было ясно.

Обгоревший в боях за Донбасс танкист-бурят с забинтованным лицом хвалил президента за рассказы про «ихтамнет».

Уже был сбит малазийский «Боинг» с ничего не подозревавшими мирными пассажирами.

Я еще преподавал в университете и (надо же что-то делать!) заставлял студентов читать легенду о манкурте Чингиза Айтматова и писать по ней эссе.

Режиссер Юрий Бутусов весной того, 2017 года привез в Красноярск, спасибо Ирине и Михаилу Прохоровым, свою постановку «Кабаре «Брехт»: на сцене жгли «неправильные» книги, дикторша под музыку из программы «Время» буднично зачитывала цитаты из Гитлера и Геббельса.

Чувство близящейся катастрофы нависало, давило.

Но, произнося тогда имена, я заметил, что голос мой, обычно глухой и тихий, зазвучал неожиданно звонко и с вызовом, словно некая сила вселила в него задор и уверенность. Помните подростков из «Благослови зверей и детей» Свортаута? Выпустив на волю стадо бизонов, они, глядя на бегущих к ним полицейских и охотников, кричали «ага, ага, ага!» и «выли от горя и гоготали от торжества».

Труднописание

Ловлю себя на мысли, что писать об истории моей родни трудно, словно приходится пробираться по бездорожью в незнакомой местности, перепрыгивая с одного большого камня на другой.

Так же трудно было мне более 15 лет назад собраться с мыслями и написать в Центральный архив ФСБ запрос на ознакомление с уголовным делом моего прадеда. Не хотелось, как теперь понимаю, не только связываться с органами, но и впервые столкнуться с непредсказуемой правдой. В неведении, «вечном покое», сне разума есть свои плюсы, как в анестезии: с ней хотя бы не болит. Но победила воля к знанию, жизнь, «либидо»: я написал, отправил на Большую Лубянку, дом 2.

Через месяц пришел ответ, из которого следовало, что прадед мой действительно был осужден в 1951 году, причем обоснованно, за сотрудничество с немецкими оккупантами, и реабилитации не подлежит. При этом указывалось, что по национальности он был евреем. Сообщалось, что в 1956 году прадед был освобожден — это я знал и так.

После этого я еще полтора года собирался с мыслями, чтобы отправить уже в УФСБ Алтайского края новое письмо, указав в нем на явные нестыковки: еврей на службе у гитлеровцев — это как? И почему наказание настигло его лишь через шесть лет после окончания войны? Ведь известно, что каждого вернувшегося из плена с пристрастием допрашивали, многих после этого отправляли в лагеря, уже советские.

Вскоре из Барнаула ответили: «…Повторно сообщаем Вам, что из материалов дела следует: Мейерсон Рафаил Федорович, 1890 г.р., уроженец г. Минска, еврей, образование высшее, по приговору Военного трибунала войск МВД Западно-Сибирского округа от 17 апреля 1951 года признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 58-1 п. «а» УК РСФСР и осужден к лишению свободы сроком на 25 лет в исправительно-трудовых лагерях с поражением в правах на 5 лет с конфискацией имущества.

Согласно выписке из протокола № 22 заседания комиссии Президиума Верховного совета СССР по рассмотрению дел на лиц, отбывающих наказание за политические преступления от 19 мая 1956 года, действия Мейерсона Р.Ф. переквалифицированы со ст. 58-1 п. «а» на ст. 58-3 УК РСФСР, и он освобожден за нецелесообразностью дальнейшего содержания в местах заключения.

Мейерсон Р.Ф. осужден за то, что, оказавшись на временно оккупированной немецко-фашистскими войсками территории Курской области, в июле 1942 года поступил на службу к немецким оккупантам в должности агронома и управляющего немецких сельскохозяйственных объектов.

В начале 1944 года бежал в Германию с отступающими частями немецких войск, где в августе 1944 года принял Германское подданство. Вина Мейерсона Р.Ф. подтверждена показаниями свидетелей, материалами дела и вещественными доказательствами.

В 1997 году архивное дело в отношении Мейерсона Р.Ф., согласно Закону российской Федерации от 18.10.1991г. «О реабилитации жертв политических репрессий», находилось в пересмотре в прокуратуре Алтайского края. По заключению прокуратуры Алтайского края от 31 января 1997 года, виновность Мейерсона Р.Ф. доказана, осужден он обоснованно и реабилитации не подлежит.

В соответствии со ст. 11 Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» знакомиться с материалами прекращенных уголовных дел имеют право только реабилитированные лица, а с их согласия или в случае смерти — родственники.

Учитывая тот факт, что Мейерсон Р.Ф. не реабилитирован, удовлетворить Вашу просьбу об ознакомлении с материалами дела не представляется возможным.

<…> Вопросы реабилитации лиц, подвергшихся политическим репрессиям, относятся к компетенции органов прокуратуры и внутренних дел.

Начальник подразделения В.Н. Тарасенко».

Вот, мол, и живи теперь с этим…

Спустя еще пять лет я снова написал в Барнаул, теперь уже посовещавшись с Алексеем Бабием. Он предположил, что, если изложенное верно, прадед мог быть угнан в Германию принудительно — как «фольксдойче»; кроме того, всё же неясно, как он целых шесть лет после окончания войны, живя в СССР, воссоединившись с семьей и работая селекционером на Алтае, мог избегать наказания. Вооружившись доверенностью моего на тот момент почти уже 90-летнего двоюродного деда Валентина (сына прадеда) и узнав у Бабия адрес, я отправил заказным с уведомлением запрос на ознакомление с делом в архив Барнаула. Через пару месяцев пришел ответ, что уголовного дела в отношении Мейерсона Р.Ф. у них нет. На этом мои поиски прекратились, но вопросы остались.

Пока это гипотезы, но я верю, что соответствующие архивы откроются и у очень многих людей появится возможность добраться до истины.

Встреча на Лене

До девяти лет я не знал, что моя родня по матери имеет немецкие корни. Скрывали — как теперь понимаю, из-за сковавшего родню стыда и страха (когда прадеда «взяли», прабабка сказала детям, что он умер, — видимо, на всякий случай, чтоб избежать вопросов и кривотолков).

Возможно, не знал бы я об этом и до сих пор, кабы не чудо: мать моя, уехав в свои 28 лет из теплого Поволжья на Крайний Север, встретила на побережье моря Лаптевых нашего дальнего родственника.

Много позже, став на старости лет священником, он объяснял мне это волей Господа (как и тот факт, что осенью 1950 года он не погиб, добираясь на Балтику, уцепившись за вагон поезда — в свои 15 лет сбежал из дома в Бобруйске, где родители собирались отдать его учиться на бухгалтера, и поехал, как хотел, поступать в школу юнг, — выглянули покурить ехавшие в вагоне моряки и заметили его, коченеющего на ветру темной ночью).

Впрочем, о чуде, провидении — судите сами. Устье реки Лены, голая тундра, рыбацкий поселок на Быковом мысу, близ Тикси. Лето, полярный день. Молодая сотрудница после рабочего дня закрывает домик-почту. К ней бегут немолодые мужчина в фуражке речника и женщина и слезно просят принять денежный перевод «на материк» для их дочери: они с судна, только что бросили якорь, утром идут морем на Индигирку, то есть следующий раз до почты доберутся очень нескоро. Девушка входит в положение, открывает почту, берет у речника паспорт, и вдруг: «Вы знаете, у моего дедушки была такая же фамилия!» — «А откуда родом ваш дедушка?» — «Из Белоруссии…»

Шел 1982 год, еще живы были моя бабушка Алла Рафаиловна и отец моряка Евгений Павлович. Они списались, родство подтвердилось. Оказались троюродными сестрой и братом.

На тот момент и речник Владимир Евгеньевич, и мама моя жили в Якутии первый год: она приехала в Заполярье за романтикой и деньгами, он — в Пеледуй на юге Якутии, чтобы через шесть лет досрочно уйти на пенсию. Зимой преподавал в речном училище, летом ходил штурманом на танкере «Ленанефть», жена его Ирма была там коком. И в первую же навигацию — такая встреча! Тут хочешь-не хочешь, а задумаешься о Божьем промысле…

Два Мейерсона

Из сохранившегося письма моей бабушки В.Е. Мейерсону я и узнал, кто мы есть.

Вот на фото шестеро детей. Это 1938 год, Батищево, опытная станция в бывшем имении Энгельгардта в Смоленской области. Справа налево: моя бабушка Алла, Ирма, Юрий, Валентин, Клара и девочка, имени которой не знаю, — она и Ирма пропали при отступлении летом 1942 года. Найти их после войны не удалось. Возможно, попали в детский дом, где им поменяли фамилию.

Прадед с семьей постоянно переезжали: бабушка в 1924 году родилась под Москвой в селе Опытное поле (так и было записано в ее паспорте), дядя Валя — в 1929 году в Ленинграде, тетя Клара — в 1930-м в Витебске и т.д.

Сохранилась лишь одна фотография прадеда. На ней он, уже 66-летний, вернувшийся из лагерей в Волжский, с женой, дочерью и трехлетней внучкой (моими прабабушкой, бабушкой и мамой). 1956 год. Лицо его невесело, в глазах — боль.

Судьба его двоюродного брата, отца штурмана с танкера «Ленанефть», была тоже непростой. Вот документ, выданный 12.09.1995 белорусским КГБ: «Владимир Евгеньевич, Ваш отец — Мейерсон Евгений Павлович был арестован 8 августа 1938 года по обвинению в принадлежности к агентуре польской разведки (ст.: №-2 УК БССР). Его вина в ходе следствия не была доказана, и он по постановлению Особого Совещания при НКВД СССР от 11 сентября 1939 года был заключен в исправительно-трудовой лагерь сроком на три года, как социально-опасный элемент. Определением Военного трибунала Белорусского военного округа от 21 февраля 1959 года Постановление особого Совещания при НКВД от 11 сентября 1939 года в отношении отца было отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления и он был реабилитирован. С уважением, Начальник подразделения И. В.Нестеренко».

Но это еще не всё. Когда началась война, зэкам в том трудлаге под Архангельском предложили выбор: сидеть дальше или пойти на фронт. Евгений Павлович выбрал второе. Войну окончил в звании лейтенанта, участвовал в обороне Ленинграда и боях за Ригу, награжден двумя орденами и медалью «За боевые заслуги», демобилизовался в сентябре 1946 года. Дожил до 80 лет, умер на родине, в Бобруйске.

Прадед мой умер в конце 60-х, еще до моего рождения и «встречи на Лене», поэтому пообщаться с братом ему, к сожалению, не было суждено.

Детей прадеда, обоих братьев и сестру моей бабушки, всех вместе я видел единственный раз — в мае 1988 года, на ее похоронах. С ними было хорошо, спокойно и интересно. Они много говорили, обсуждали политику (тетя Клара: «В Америке каждые четыре года руководителя выбирают, а у нас сидит, пока не сдохнет»), дядя Юра называл Сталина козлом усатым, но всё это как-то по-доброму, тихо, без фанаберии.

Наладить и поддерживать отношения с их детьми и внуками, живущими сейчас в России, Литве и Израиле, несмотря на мои давние и, не исключаю, довольно вялые попытки, у меня, к сожалению, не получилось.

Кривое горе

Песни нелюбимых.
Песни выброшенных прочь.
Похороненных без имени.
Замурованных в ночь.
Песни перечеркнутых.
Песни сброшенных на лед.
Песня больше не нужных
Звучит, не перестает.

Б. Гребенщиков**

Монография Александра Эткинда** «Кривое горе. Память о непогребенных» посвящена влиянию политических репрессий первой половины XX века на советскую и российскую жизнь, на искусство, на литературу и кинематограф. Вскрывая эту тяжелую и малоисследованную тему, автор приходит к выводу, что пережитый нашим народом травматический опыт почти не был им переработан и осмыслен, что и приводит к возрождению в наше время разной мертвечины (см. публикацию М. Эпштейна** «От совка к бобку»), всевозможных химер из темного советского прошлого — в российских литературе (В. Пелевин, В. Сорокин, Д. Быков** и др.), политике (за примерами далеко ходить не надо, причем ни рефлексии, ни мало-мальской самоиронии, свойственных литературе (они бы дали понять, что «больной скорее жив, чем мертв»), тут не наблюдается — имущие власть все последние годы предельно серьезны, юмор у них если и случается, то только злой и примитивный), и в «национальном самосознании» (этот аспект среди прочих в последние годы активно исследует антрополог Р. Шамолин).

Эткинд, психолог по первому образованию, опирается на концепцию «печали и меланхолии» Фрейда, получившую развитие в работах М. Клейн и ее последователей: переживая потерю близкого, человек должен «отгоревать», чтобы в результате психологически отделиться от умершего и принять реальность такой, какая она есть. Не прошедший этого тяжелого этапа человек обречен жить в мире грез, разными способами отрицая тяжелую реальность и продолжая идентифицироваться с умершим, психологически «удерживая» его (примерно о том же пишет и Дж. Стайнер, развивая свою концепцию «психических убежищ» — особых состояний психики, позволяющих человеку избегать душевных страданий и боли, но при этом лишающих его чувствительности к себе и другим и полноценного восприятия реальности).

Именно в таком социально-психическом убежище, по мнению Эткинда, оказалось все постсоветское общество, не сумевшее разобраться со своей историей: «Соединив катастрофическое прошлое с жалким настоящим и опасным будущим, Россия начала XXI века стала оранжереей для выращивания привидений, попаданцев, зомби и других призрачных тел. Трагично, что российская культура вернулась к тем страхам, обидам и надеждам, из которых была сделана «Шинель» Гоголя… Те, кто думают на русском языке, фантазируют о страшной мести способами, которые не идут дальше того, что описано в конце «Шинели».

Эткинд упоминает историка, краеведа, главу карельского «Мемориала» Юрия Дмитриева, исследовавшего Сандармох — место расстрела и захоронения огромного количества жертв сталинского террора. Книга была впервые издана в 2013 году, до уголовного преследования Дмитриева. Его взяли под стражу в 2016-м, в 2020-м осудили на 13, а с 2021 года — на 15 лет лишения свободы. Общество «Мемориал» было признано в России «иностранным агентом», а в декабре 2021 года ликвидировано. 9 апреля 2026 года Верховный суд РФ признал международный «Мемориал» экстремистской организацией и запретил его деятельность в России.

Мы антиподы, мы здесь живем…

Когда провалишься сквозь землю от стыда
Иль поклянешься: «Провалиться мне на месте!» —
Без всяких трудностей ты попадешь сюда,
А мы уж встретим по закону, честь по чести.

В. Высоцкий, «Марш антиподов», 1973

Финский психоаналитик Эро Рехардт, много сделавший для развития психоанализа в России, в своих работах уделил большое внимание чувству стыда. Разделяя стыд и вину (последняя всегда есть следствие каких-то действий, поступков испытывающего ее человека, поэтому о вине можно разговаривать, анализировать ее и т.д., тогда как стыд — чувство, захватывающее человека целиком), Рехардт полагает, что стыд нередко «причиняется» человеку извне и часто избегает анализа, так как чувство это более глобальное и экзистенциальное, «довербальное», захватывающее все наше существо, включая то, что в разных психологических концепциях принято называть самостью.

По Рехардту, стыд — парализующая и подавляющая реакция, приводимая в действие силами мортидо — гипотетическим стремлением индивида к смерти, к «вечному покою», достигаемому в своей крайней форме переходом в неорганическое состояние.

Исходную форму стыда Рехардт видит в неудаче попытки человека получить взаимность во взаимодействии со значимыми людьми и как яркий пример приводит страх младенца перед незнакомцем, появляющийся в онтогенезе примерно к восьмому месяцу: увидев незнакомого человека, ребенок замыкается, демонстрирует растерянность, смущение, ищет глазами мать, а не находя ее, расстраивается и плачет (мы испытываем подобные чувства, когда окликаем кого-то и обнаруживаем, что обознались). В такие моменты, считает Рехардт, и происходит переживание стыда с сопутствующим ему желанием «уйти в себя» или «провалиться сквозь землю». То есть желая увидеть мать или другого близкого, младенец натыкается на «иное» с его незнакомой «козьей мордой» (Рехардт ссылается на работу Фрейда «Жуткое») — и, если не встречает поддержки окружающих, испытывает сильный стыд.

Чем больше в детском опыте человека таких «стыдных нестыковок», когда вместо близкого человека он натыкается на «чужого» (причем такими «чужими» вполне могут выступать и родители, если они по каким-то причинам не способны адекватно реагировать на эмоциональные потребности ребенка), тем обширнее внутри человека «резервуар стыда», сказывающийся на его отношении к себе и к людям и приводящий к разного рода деструкции и аутодеструкции.

Уже упомянутый здесь автор концепции психических убежищ Джон Стайнер в своей статье «Стыд» отмечает, что их формированию в психике человека способствует среди прочего интенсивное переживание стыда, который не был своевременно должным образом переработан.

Рехардт и другие авторы справедливо отмечают, что в разумных количествах стыд необходим всем нам: он связан с функционированием совести, способствует развитию ответственности и помогает человеку стремиться к хорошему и избегать плохого. Но при этом «нормальный» стыд всегда рационален (имеет понятную причину), длится недолго и в целом не мешает человеку радоваться жизни и реализовывать свои способности.

Ценное в концепции Рехардта для нас то, что нездоровый, чрезмерный стыд блокирует активность человека и словно бы заколдовывает его, препятствуя развитию полноценной идентичности и продуктивности и способствуя формированию психических убежищ и пребыванию в них.

«Все мы вышли из «Шинели»…»

Удивительным образом в концепцию Рехардта вписывается упомянутая уже повесть «Шинель». Главный герой ее, одинокий мелкий чиновник Акакий Акакиевич, мечтает о новой шинели (вернее, сначала даже и не мечтает, но из-за своего вконец прохудившегося «капота» и настойчивости портного начинает мечтать). Накопив нужную, весьма значительную для него сумму, он получает шинель, а с нею и надежду на новую, гораздо более счастливую жизнь. Но вскоре зимней ночью «неустановленные лица» грабят его, лишая шинели. Желая ускорить ее поиск склонной к волоките полицией, Акакий Акакиевич по совету опытных людей идет на прием к «значительному лицу», некому генералу, где и происходит непоправимое: «лицо» это так «распекает» несчастного Акакия Акакиевича, что тот, вернувшись домой, вскоре заболевает и умирает, после чего его призрак в темном переулке пугает его обидчика и забирает его генеральскую шубу; в результате пережитого мистического опыта «лицо» «перевоспитывается» и с тех пор проявляет себя на службе значительно скромнее.

Отметим любопытный в психологическом отношении момент: «распекание» Акакия Акакиевича «значительным лицом» — не что иное, как следствие внутренней борьбы последнего с собственным стыдом: желая «усилить значительность» свою в глазах своего «заезжего приятеля», роковым образом оказавшегося в тот день в его кабинете, «лицо» сначала вынуждает Акакия Акакиевича долго ждать его в приемной, а потом, не разобравшись, стыдит его, крича «Да как вы смеете?!» и «Да вы понимаете, кто сейчас перед вами?!», при этом тайно наслаждаясь произведенным на обоих присутствующих впечатлением. Позже выясняется, что чиновник совершенно не имел в отношении Акакия Акакиевича злых намерений и даже испытывал перед ним нечто вроде вины за свою выходку, а потом послал человека справиться о нем и его деле, но, как у нас весьма часто случается, было уже поздно.

На протяжении всей повести автор демонстрирует сочувствие к своему несчастному герою (чего стоит одно только называние его по имени-отчеству), которое в то же время борется в нашем читательском сознании с легким отвращением к нему и стыдом за него, столь нелепого, беззащитного и кроткого («Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?», чуть не плача говорит он насмехающимся над ним сослуживцам), но всегда искреннего, наивного и совершенно беззлобного.

Стыдясь за него, мы стыдимся и за себя, за своего «внутреннего ребенка», не понятого когда-то нашими «значительными» взрослыми.

Тут как психолог я не могу не сказать о посыле многих других психологов, от Фрейда и Винникотта до Е.О. Смирновой и Людмилы Петрановской, да и народной педагогики: все без исключения дети нуждаются в нашей любви, защите и поддержке, в ласке и чутком и уважительном отношении к ним. Чем лучше мы сможем удовлетворить эти их потребности, пока дети еще малы, тем охотнее и скорее они примут разные наши «воспитательные» требования и ограничения и тем счастливее будут на протяжении всей своей жизни. Ни в коем случае нельзя стать для своего ребенка таким, как в «Шинели», «значительным лицом», и пока он мал, обязательно нужно беречь его от всех подобных «значительных лиц».

Возвращаясь к Акакию Акакиевичу, отметим: он, нуждающийся в понимании и защите «ребенок», вместо этого получает от «значительного лица», символизирующего авторитетного родителя, ту самую «козью морду», того самого «чужого» и то самое «жуткое», которые ввергают его в невыносимый стыд. Не выдержав потрясения, он умирает, после чего, сделавшись призраком, получает новую, «инфернальную» жизнь, чтобы отомстить своему обидчику.

Море стыда

Тезис мой таков: большевистский террор — ленинский, а потом сталинский — имел если не цель, то интенцию погрузить целые народы в переживание стыда и тем самым уничтожить всякую их идентичность (национальную, профессиональную, религиозную и т.д.), чтобы таким образом подавить их и сделать максимально управляемыми, податливыми (вспомним снова «Легенду о манкурте»), инфантильными.

В известной периодизации психического развития в онтогенезе Эрика Эриксона, продолжателя «дела Фрейда», была антитеза «самостоятельность против стыда и сомнения» — такой психосоциальный кризис, конфликт, который ребенок решает для себя, по Эриксону, в возрасте от полутора до трех-четырех лет. Именно туда, в этот возраст, а то и еще глубже, и было запихано за последние 100 лет наше общество (вспомним оранус Пелевина). Получились очень удобные в употреблении люди.

Именно чувство стыда активно культивировалось в советских людях, заставляя их стыдиться своего происхождения, сомневаться в своих взглядах, «не высовываться» и т.д.

Жванецкий: «Суть нашей жизни в том, что посреди любого удовольствия, любви, выпивки или лучшей беседы может кто-то подойти и сказать:

— Вы чего это здесь собрались? Совесть у вас есть?

И вы начнете собираться неизвестно куда. Компания, стол, чтение, разговоры, смех, наслаждение — вдруг:

— Что это вы здесь делаете? А ну быстро!

И вы собираетесь неизвестно куда.

Белая ночь, гитары, огни пароходов на светлой воде…

— Ну-ка, что это вы здесь собрались? Ну-ка, ну-ка, без разговоров!

И вы собираетесь.

«Сьчас — сьчас — сьчас…» — только чтоб тихо, только чтоб мертво было.

Или черная ночь. Звезды, море, наверху танцы, внизу темно и таинственно, и только ее руки еще светятся, а твои уже нет. И вдруг — как рев коровы:

— Это кто здесь прячется? Что это такое?! А ну-ка быстро отсюда!

И вы собираетесь неизвестно куда.

Здесь убирают, здесь подметают, здесь ограждают, здесь проверяют, здесь размечают.

Так шаг за шагом, как диких оленей.

И вот оно, родное: икра из синеньких-помидорок, арбуз, бычки жареные, килечка домашняя…

— А ну вон отсюда. Этта что такое? А ну вон отсюда!

И вы опять начинаете собираться, совсем забыв, что вы у себя дома…»

В финале «перестроечного» фильма «Ночные забавы» (1991) начальник по фамилии Езепов (Валентин Гафт) заставляет встать на колени и извиниться перед ним своего подчиненного, заставшего той ночью его, начальника, с его, подчиненного, женой в их спальне — Езепов мотивирует это тем, что подчиненный его якобы оскорбил. Это унижение происходит на глазах его жены, юной дочери и пожилого музыканта, ставшего невольным участником их разборок.

Путь отечественного человека к такому вечно виноватому состоянию «был не очень легок и нескор». В 1933 году Даниил Хармс пишет короткий рассказ «Четыре иллюстрации того, как новая идея огорошивает человека, к ней не подготовленного», в котором писателя, художника, композитора и химика поочередно называют г***ом. В рассказе по-детски просто и гениально отражена суть советских политрепрессий: профессиональная идентичность представителей творческой, а потом и научной интеллигенции грубо попирается голосами неких «людей из народа», называющих каждого из них соответствующей субстанцией; переживая это унижение, все они умирают. Возможно, рассказ этот — аллюзия на знаменитую фразу из письма Ленина Горькому, что «интеллигентики» — «лакеи капитала» и вовсе не мозг нации, а сами знаете что.

В скобках отмечу: идентификация человека с фекалиями — явление нередкое. Одна сибирская мать с серьезным лицом объясняла дочке-дошкольнице: «Ну ты ж мое г***о», — и та еще несколько лет искренне придерживалась соответствующей концепции деторождения.

Тут трудно не вспомнить «политические» процессы последних лет: Серебренников, Горинов, Беркович, Петрийчук, Шлосберг**, особенно его последнее слово, регулярно перебиваемое репликами молоденькой судьи, и многие-многие другие, как и общение на этих процессах с обвиняемыми следователей, прокуроров и некоторых судей (недавно на суде по мере пресечения Никите Уварову отличился и конвойный, прямо в зале суда публично заявив матери Никиты о ее «праве выйти в коридор»): они всячески, вербально и невербально, демонстрируют, что обвиняемые для них, «значительных лиц», — не вполне люди, ничего не понимающие в юриспруденции, и мнение их совершенно не интересует.

В советской педагогике были нередки всевозможные «проработки» учащихся «коллективом» (см. Лев Кассиль, «Кондуит и Швамбрания»: рассказывая о явных нарушениях своих личностных границ представителями «коммунистической морали», местами кажущихся из нашего времени достаточно грубыми, автор, тем не менее, воспринимает их как благо, способствовавшее его развитию и отказу от буржуазно-индивидуалистических установок).

Пожилая женщина-врач 1940-х годов рождения рассказывала мне, как в красноярской школе, где она училась, регулярно проводились классные часы под названием «Помоги мне стать лучше»: к доске по очереди вызывались провинившиеся в чем-либо ученики, и учитель и одноклассники начинали припоминать все их прегрешения. Вспоминая, как ей тогда «помогали», она горько плакала, считая эти свои переживания не менее травматичными, чем регулярные избиения ее и матери пьющим отцом.

Впрочем, опыт работы моих коллег свидетельствует, что и современная школа не особенно ушла от практики морального унижения детей облеченными властью взрослыми.

Клиника трансгенерационной травмы

Так или иначе последствия репрессий проявляются не только в литературе и искусстве, о чем пишет Эткинд (так, красноярский художник Василий Слонов давно уже одевает персонажей сказок и мультиков в лагерные ватные телогрейки; он же в рамках серии «ГУЛАГ-toys» создал детскую соску из колючей проволоки), но и в жизни многих пациентов моих коллег — психотерапевтов самых разных направлений.

Пример (случай предоставлен коллегой): успешная женщина 37 лет (заботливый любящий муж, двое способных сыновей-школьников; преподает иностранный язык, пишет рассказы и сказки, публикуемые в приличных изданиях, несколько лет с интересом занимается волонтерством). При этом считает, что не состоялась в жизни, регулярно по несколько месяцев проводит в состоянии ненависти к себе, подолгу лежит, движения и мысли при этом затруднены («всё дается через силу»). Третий год лечится у психиатра от биполярного расстройства. Пыталась заниматься бегом, ходьбой, эффект эпизодический и нестойкий.

До школы воспитывалась преимущественно бабушкой, жесткой требовательной женщиной, в детстве часто стыдившей и обвинявшей ее в безалаберности. Бабушка с юности страдала аналогичными состояниями, которые начались вскоре после смерти ее матери, прабабушки пациентки: бессильно лежала в кровати по много дней, страдая от бессилия и душевной боли. Бабушка родилась в 1933 году, в ее четыре-пять лет отца (прадеда пациентки) арестовали и отправили в лагеря, там он и сгинул; его жена осталась одна с четырьмя малолетними детьми (бабушка пациентки — третья по счету) в чувашской деревне в Сибири, где их с тех пор считали семьей врага народа, по этой причине память о репрессированном отце от детей долго скрывалась.

Трудно представить, что чувствовала прабабушка пациентки, оставшись одна с четырьмя маленькими детьми и совершенно не понимая, что и почему произошло и как жить дальше.

В настоящее время мой коллега исследует, как этот чудовищный опыт повлиял на развитие, жизнь и характер бабушки, матери и самой пациентки. Многое для него проясняют художественные рассказы, которые она пишет (они напоминают ему прозу Людмилы Петрушевской, которая в детстве тоже пережила травмирующий опыт депривации и потери родных из-за их ареста).

Еще раз отмечу: рационально осмыслить этот ужасный, разрушительный, во многом абсурдный опыт у большинства переживших те события людей совершенно не было возможности. Люди не понимали, что происходит. Я полагаю, что в результате эти бесчисленные люди оказались переполнены чувствами стыда и страха, которые они так или иначе транслировали потом своим детям и внукам. В результате успешная женщина теперь целыми днями неподвижно лежит и чувствует себя ничтожеством. Можно, конечно, объяснять это биполярным расстройством, но более двух лет лечения у опытного, одного из лучших в городе психиатра, использовавшего разные схемы и препараты, результата в конечном итоге не дали — значит, всё же она, как говорил Фрейд, «больна воспоминаниями», т.е. ее патологические состояния так или иначе связаны с трансгенерационной (межпоколенческой) травмой.

Мои предки пострадали от репрессий значительно меньше: дети прадеда были уже как минимум студентами (тетя Клара, помню, позже сетовала, что из-за ареста отца ее исключили из комсомола) и спустя пять лет дождались возвращения своего мужа-отца-деда (мать моя родилась на третий год его заключения), прожившего после освобождения еще 13 лет. Несчастные же дети и жена несчастного прадеда женщины, страдающей теперь длительными эпизодами депрессии, испытали гораздо большее потрясение, навсегда лишившись отца (причем онтогенетически рано, что вкупе с состоянием их матери не могло не повлиять на их психическое здоровье и развитие) и мужа и неожиданно став в глазах односельчан «семьей врага народа».

Моя коллега Наталья в середине нулевых добилась возможности ознакомиться с личным делом своего деда, тоже «русского немца». В 1942 году его забрали в трудармию из села Мариенфельд (немецкое поселение в Запорожье), и 31 мая 1944 года он погиб в лагере в Березниках (Пермский край), там же похоронен. Всё это следовало из документов, которые Наталье дали посмотреть, пригласив ее для этого в здание УФСБ по Красноярскому краю. Фотографировать и копировать не разрешили.

Наталья считает, что это знание о судьбе деда придало ей силы начать репатриацию в Германию: сначала туда уехал отец (мать Натальи умерла задолго до этого), потом и она сама. При этом отец Натальи во время войны дошкольником вместе с матерью, братом и маленькой сестрой был перевезен гитлеровцами в Польшу и Германию в лагеря для переселенцев; там у матери прямо из рук навсегда забрали ее двухлетнюю дочь Инну (сказали, что она больна), а ее сын Отто погиб там от голода или болезни.

«Когда самолет приземлился во Франкфурте, — вспоминает Наталья, — я вышла и сразу же ощутила, что внутри меня словно бы радуются души моих умерших предков: приехав сюда, я воплотила их мечту выбраться на историческую родину, как бы привезла их всех вместе с собой…» В настоящее время она живет и работает во Франкфурте.

(гипноз и аутотренинг, применяемые тогда (причем и тогда доступные далеко не всем!), — это всё же совсем про другое).

Арт Шпигельман создавал в США «Мауса» — страшный графический роман, запечатлевший рассказы его отца, польского еврея, пережившего Холокост, — во многом благодаря поддержке психоаналитика Павла (он стал и одним из персонажей «Мауса») и психотерапевтический работе с ним.

Уверен, и российским психологам хватает и еще надолго хватит работы по «превращению бессознательного в сознательное» и избавлению людей от парализующего стыда за то, что они такие, какие есть.

Не стать манкуртом

Алексей Бабий вполне мог бы, как большинство соотечественников, «тупо делать бабки», всё у него для этого было: образование, ум, энергия, харизма. А он выбрал возвращать память. Память о людях, уничтоженных и покалеченных государством. Просиживал над их делами, исследовал судьбы, издавал увесистые книги памяти с их именами (уже после его смерти я узнал, что Бабий нашел и для отца моей сокурсницы документы о судьбах его репрессированных деда и прадеда и подарил ему том «Книги памяти» со статьями о них). Ходил на телеэфиры, пытаясь усовестить разгулявшихся сталинистов. Проводил для старшеклассников конкурсы сочинений, в которых они изучали и рассказывали историю своих родных и своего края, получая таким образом прививку от оболванивания и сохраняя нашу память.

Ведь почему айтматовский манкурт — идеальный раб? Потому что, говоря суконным языком отечественной культурно-исторической психологии, у него прекрасно сохранялась «интеллектуальная» операционально-техническая сторона личности (умения-навыки) и полностью отсутствовала «эмоциональная», ценностно-смысловая. Для своего хозяина он был готов на всё, не зная ни совести, ни воспоминаний. Идеальный «строитель коммунизма», мечта любого тирана. Тип человека, который, по замыслу большевиков, нужно было как можно скорее создать. Несомненно, в этой селекции они более чем преуспели.

Бабий этому мешал, сохраняя нам память. Как та птица, в которую превратилась убитая манкуртом мать: теперь она летает над степью и постоянно кричит имя отца. Не позволяя забыть.

Красноярск

* Признан «иноагентом», ликвидирован по решению суда, признан нежелательной и экстремистской организацией, деятельность в РФ запрещена.

** Минюстом РФ внесен в реестр «иноагентов».