Цинизм «лукавого человека»

Принято считать, что главный результат работы российской пропаганды — поддержка боевых действий. Чаще всего звучит один и тот же тезис: телевизор якобы зомбировал миллионы людей, превратив их в агрессивных и идейных сторонников вооруженного конфликта. Однако, если присмотреться к реальному состоянию общества, то мы увидим, что главные разрушительные последствия деятельности пропагандистов совсем не те и не там.

Начнем с того, что «поддержка» в российских опросах — понятие спорное. Исследователи попытались выделить тех, кто структурированно поддерживает ***: одновременно за ***, против вывода войск и переговоров и за приоритет военных расходов. В феврале 2023 года таких было 22%, а к октябрю того же года это «ядро» сократилось почти вдвое, до 12%, тогда как ядро сторонников скорейшего окончания боевых действий оставалось почти стабильным: около 20% против 18,5%. В 2025 году исследователи зафиксировали практически равные доли «последовательных сторонников мира» (21%) и «последовательных сторонников ***» (18%).

И главный продукт пропаганды не энтузиазм, не поддержка ***, пропаганда последовательно отучает людей от моральных суждений. Это гораздо выгоднее для властей.

«А у них-то?»

Один из самых мощных инструментов — культивирование бесконечного «вотабаутизма» (калька с английского «what about…?»). Буквально через раз государственные медиа с торжеством демонстрируют, что западный мир не идеален, там тоже есть кризисы, несправедливость и двойные стандарты, — и делается это не для констатации реальности, а для логической подмены: «Раз они не идеальны, значит, нам можно всё. Значит, мы всё делаем правильно».

В обычной человеческой жизни такая логика звучит абсурдно. Если я узнаю, что какой-то внешне приличный человек соврал или исписал стены в чужом подъезде, это не значит, что я тоже пойду пакостить в парадных, следуя логике «раз ему можно, то и мне тоже». Здоровый человек не настраивает свой моральный компас, исходя из чужих пороков. Но на уровне государства эта подмена работает безотказно: убедив людей в том, что весь мир глобально порочен, пропаганда выдает индульгенцию на собственную беспринципность и жестокость.

В криминологии у этого приема есть название. В 1957 году Грешем Сайкс и Дэвид Матза изучали подростковую преступность и описали «техники нейтрализации», способы, которыми люди, нарушающие нормы, сохраняют самоуважение, не отказываясь от самих норм. Одна из них называется «осуждение осуждающих»: внимание переносится с собственного поступка на мотивы и грехи того, кто его критикует. Российская пропаганда превратила эту же технику в государственную риторику.

Психолог Альберт Бандура, исследуя «моральное отключение» (moral disengagement), выделил близкий механизм, назвав его «выгодным сравнением». Собственный поступок кажется приемлемым, если поставить рядом что-то худшее. Бандура подчеркивал, что этот механизм особенно опасен, потому что не отменяет моральных принципов, а просто выводит конкретные действия из-под их действия.

Миф об идеальном обществе

Пропаганда сама приписывает критикам веру в некое идеальное общество. Если вы говорите, что у нас что-то не так, значит, вы считаете, что где-то, в Европе или Америке, всё так. А раз мы регулярно показываем, что и там есть бедность, насилие, коррупция и лицемерие, значит, вы ошибаетесь, а мы всё делаем правильно.

Экономист Гарольд Демсец называл подобную ошибку «нирванической», реальное сравнивается не с другим реальным, а с недостижимым идеалом, и поскольку реальное всегда проигрывает идеалу, любые сравнения объявляются бессмысленными. Пропаганда использует посредством того, что сама конструирует воображаемый идеал, приписывает его оппонентам и затем с легкостью его разрушает.

Лев Гудков* много лет пишет о «негативной идентичности» постсоветского человека, о коллективном «мы», определяющемся не через собственные достижения и ценности, а через противопоставление внешнему «они». Такой идентичности не нужно быть хорошей. Ей достаточно, чтобы другие были не лучше. Поэтому каждое разоблачение чужого несовершенства воспринимается как доказательство собственной правоты.

Но никто из нормальных людей не утверждает, что где-то существует идеальное государство. Всё живое по определению несовершенно. Везде есть проблемы, и везде люди справляются с бедами разного масштаба, здесь и там. Вопрос никогда не стоял как «идеальны они или нет». Вопрос в том, как общество реагирует на свои проблемы: признаёт ли их, может ли о них говорить, исправляет ли их. Навязать миф об идеале, от которого затем можно отстраиваться, получается только там, где людям трудно увидеть чужую жизнь своими глазами и где разговор о собственных проблемах наказуем.

Девальвация человеческой жизни

Девальвация человеческой жизни парадоксальным образом обернулась ее циничной монетизацией. Пропаганда умело играет на патриархальных установках, согласно которым мужчина должен быть «главным добытчиком для семьи». То есть защиту в этой системе координат он обеспечивает прежде всего деньгами. На наших глазах возникла жуткая социальная математика, в которой мертвый или покалеченный мужчина стоит дороже живого. Смерть оказывается социальным лифтом и способом закрыть кредиты, а жизненная трагедия трансформируется в банковскую транзакцию.

Социолог Вивиана Зелизер показала, как в западных обществах на рубеже XIX–XX веков жизнь ребенка постепенно становилась бесценной, выведенной из сферы рыночных расчетов. Это была важная моральная революция. В России сейчас идет обратный процесс, в рамках которого жизнь взрослого мужчины получает ценник. Экономист Владислав Иноземцев* придумал для этого явления термин «смертономика»: для бедных регионов выплаты за гибель на фронте превратились в одну из самых доступных форм социального лифта, так что смерть становится выгодной сделкой, и исчезает сама граница между жертвой и заработком.

Нормализация катастрофы

Еще одна победа пропаганды связана с внушением мысли, что жизнь вне войн невозможна. Исторический процесс преподносится как бесконечная череда конфликтов, «войны шли всегда».

Этот нехитрый логический ход стирает саму концепцию человеческого развития. Раз войны идут всегда, значит, и нынешние боевые действия — лишь очередная неизбежность. Значит, ее «не могло не быть», а «если бы мы не напали — напали бы на нас».

Питер Бергер и Томас Лукман назвали этот механизм «реификацией» (овеществлением): социальные явления, созданные людьми и зависящие от их решений, начинают восприниматься как природные факты, вроде погоды или смены времен года. С погодой не спорят. Если война это то, что «бывает», то бессмысленно спрашивать, можно ли было ее не начинать.

Зигмунт Бауман в книге «Современность и Холокост» описал «адиафоризацию», процесс, в ходе которого определенные действия выводятся за пределы моральной оценки и становятся «нейтральными». Нормализация войн работает именно так. Из того факта, что зло встречается всегда, выводится, что зло неизбежно и потому приемлемо. По той же логике можно оправдать любое преступление: убийства ведь тоже случаются во все времена. А вместе с моральной оценкой исчезает и стремление к лучшему. Раз жизнь без войн невозможна, то и пытаться что-то изменить бессмысленно.

Маргинализация добра

Вместе с фатализмом пропаганда навязывает тотальный цинизм. Она мастерски нивелирует любые идеалистические и гуманистические ценности. Призывы к миру во всем мире, ценность человеческой жизни, эмпатия и милосердие, — всё это начинает восприниматься как удел «убогих», наивных дурачков или лицемеров.

Если ты говоришь о спасении жизней или недопустимости насилия, то в глазах этой новой нормы выглядишь юродивым. Система поставила на первое место деньги, брутальность и грубую материальную выгоду, всё остальное объявлено «сказочками для идиотов».

Рональд Инглхарт, создатель Всемирного исследования ценностей, различал «ценности выживания» и «ценности самовыражения». Первые преобладают там, где люди ощущают угрозу и нестабильность: на первом месте материальная безопасность, недоверие к чужим, подчинение силе. Вторые появляются, когда базовые потребности удовлетворены и люди начинают ценить свободу, участие и солидарность. Россия в этих исследованиях стабильно находится ближе к полюсу выживания. Пропаганда не создала эту особенность, но она ее закрепляет и превращает в норму мысль, что заботиться о чем-то, кроме собственного кармана, — признак наивности.

Если материальный успех превыше всего, то и добиваться его можно любыми средствами. Если деньги являются единственной безусловной ценностью, то и боевые действия становятся одним из способов заработать.

Показательно, что советские идеалы, на которые официальная риторика так любит ссылаться, при этом тщательно выхолащиваются. Мир во всем мире, дружба народов, ценность труда превратились в декорацию, а человек, который принимает их всерьез, выглядит чудаком. Петер Слотердайк назвал такое состояние «просвещенным ложным сознанием»: люди прекрасно видят, что лозунги пусты, но продолжают действовать так, словно этого не знают. Цинизм становится способом выжить в системе.

Что из этого следует

Ханна Арендт в «Истоках тоталитаризма» заметила, что идеальный подданный тоталитарной пропаганды не убежденный фанатик, а человек, который одновременно верит во всё и ни во что и считает, что всё возможно и ничто не истинно. Юрий Левада описывал «лукавого человека», который научился жить в двоемыслии и приспосабливаться к любой власти, ни во что не вкладывая собственных убеждений.

По факту

Властям не нужно, чтобы все горячо верили в необходимость войн. Им достаточно, чтобы никто не верил ни во что, ни в то, что можно жить иначе, ни в то, что собственная совесть важнее чужого дурного примера, ни в то, что мир лучше войны.

Убежденного противника можно переубедить, но с циниками всё сложнее, им нечего пересматривать, потому что они ни на что и не ставили. Восстановить доверие к фактам можно сравнительно быстро. Восстановить способность к моральному суждению, к простой мысли «я так не поступлю, даже если другие поступают» — намного труднее.

Анна Кулешова, социолог

* Внесены властями РФ в реестр «иноагентов»